Ныне любая функциональная логик-система на девяносто, если не более того, процентов живет собственной жизнью. И не всегда непременно человек ставит ей следующую задачу. Довольно часто бывает, что разрешение одной проблемы автоматически, как в случае цепной реакции, сразу же вовлекает весь рабочий агрегат в решение другой, следующей за первой, и так без конца. Потому что всех этих крошечных подручных размерами немногим больше атомарного, но миллионами трудолюбиво думающих за человека, внутри действующей системы нельзя остановить. Нельзя отключить от источника питания, нельзя законсервировать, как в прошлые времена. Арсению невольно воображалось, будто их микроскопическая кипучая деятельность подобна самой настоящей органической жизни, хоть и довольно жалким образом. Стоит такую систему лишить нужного ей притока энергии, как немедленно все рассыплется в прах, и никакая починка не спасет, слово «ремонт» здесь вообще неуместно. Как если бы лечить труп после начала его разложения. Ученый в лаборатории теперь скорее направляющий контролер, а подлинный он – вне ее стен, когда операциям разума придает их оценочную стоимость. Но может, Эстремадуре сподручней размышлять именно тут, среди поющих тихую песню верных помощников, и никакие мифические законы робототехники ему не нужны и не страшны, все одно ничья душа ни разу не захотела ни поселиться, ни снизойти к его уникальным, технологически почти совершенным прислужникам. А где нет души, нет и сознания себя, а значит, этических проблем не существует тоже. Пожелай сеньор Рамон остановить и тем самым разрушить любой из подчиненных ему приборов, он, в конечном итоге, испытал бы сожаление, какое бывает от причинения ненужного материального ущерба. Но вот чего бы он точно не ощутил, так это гнетущего чувства вины. Ну, сломал и сломал, подумаешь! Средства казенные, выпишем другого помощника. Ничего бы в этом не было от убийства или от необратимой порчи общественно значимой ценности. Не «Даная» Рембрандта, и даже не световой коллаж Брусникина-Ртищева, тоже своего рода эстетическое достояние, как ни ругали его художественное дарование строгие критики, все, кому только не особенно было лень.
– Вам неприятно впечатление этого места? – спросил Арсения стоявший рядом доктор Го.
И тут Мадянов сообразил, что позволил себе некое неуважение по отношению к китайскому магистру, когда столько времени дубиной безмолвной пребывал посреди лаборатории, предаваясь пустым размышлениям.
– Извините меня. Я задумался. Ни о чем, и зря. А место хорошее. Своего рода – убежище для безруких интеллектуалов. Это такая шутка Антония по поводу моей практической беспомощности, – пояснил Арсений для магистра Го. – Однако я по роду своего жизненного призвания имею дело исключительно с не измеряемыми пространствами. Точнее, вообще с вещами, пространственного статуса лишенными. Не в смысле людей, как биологических особей, а в смысле того, что у них страждет помимо их тела. Душевные болезни самые тонкие и загадочные, если болезни вообще.
– Это хорошо, что вы думаете так. Иная эпоха, бывшая прежде нас, аналогичным образом не размышляла. Средняя норма, она же принятая за идеал меры, обязывалась для каждого. Но никто не имел сил достоверно определить ее, как другое и любое совершенство. Поэтому порой господствовал прагматический произвол. Нужные для целей на сию минуту качества привлекались и развивались, прочие устранялись за счет их носителя, даже если его бедную особу они устраивали, и он не желал равняться на всех. Я думаю, однако, что «все» – было такое же понятие вымысла, как и духовная нормальность.
– Вообще-то мы и сейчас крайне далеки от свободы личности. А по-вашему, она вообще не достижима, потому что идеальна. Но времена действительно изменились некоторым образом. Теперь и в самом деле необязательно всем поголовно быть как наш уполномоченный комиссар Цугундер, хотя и жаль, что многим этого по сей день хочется, – подвел несколько печальный итог Арсений.
– Право на несовершенство тоже есть род свободы индивида. Прошу заметить покорно, господин комиссар вовсе бы не обрадовался, если подобных ему нашлось бы много. Это так. К тому же вы, доктор Арсений, увеличиваете напрасно значимость господина Герке-Цугундера. Помните, прямая дорога всегда ведет в одно место, оттого заранее предсказуема. И случается ситуация, когда маневр побеждает упрямую настойчивость.
– То есть вы хотите сказать, что нашего комиссара легко обвести вокруг пальца, если не играть на его территории. Потому что другой он не знает и не понимает.
– Пропагандисты каждых исторических времен искали, словно золотую жилу, людей, подобных господину комиссару. Ибо их сознание возможно замутить всякой идеей, надо лишь подобрать форму, – согласился с Арсением доктор Го. – Они не спрашивают, они только верят.
– И охотно затем идут как во всемирные советы, так и в ряды подручных наркоплантаторов. С одинаковой вероятностью. Что же, это не ново. Иногда в типовых случаях, которых и есть большинство, Э-модулярные психологи отталкиваются именно от вышеупомянутой очевидности. Мне жаль наших комиссаров Цугундеров, хотя порой они сильно раздражают, но мой долг им помогать, а не оскорблять словом и действием. И мне ужасно оттого, что произошло. Конечно, в виде добровольной епитимьи скоро я извинюсь перед ним, да и перед остальными тоже, – Арсений поежился от воспоминаний о собственной непростительной невоздержанности.
– Перед господином комиссаром не советую. Иначе хороший урок пойдет зря. Разве перед госпожой Кэти – неразумно указывать женщинам на мужские пороки, можно нажить врага. А милый мой Рамон скорее всего уже забыл и вряд ли принял всерьез. Он, к сожалению глубокому, и сам часто держит в себе за обыкновенность оскорблять без основания друзей, равных ему по положению. Его молодость сейчас главный его противник, – произнес небольшое наставление доктор Го.
Арсений принял слова магистра к сведению. И не только. Пусть он, доктор Мадянов, лицензированный Э-психолог и даже неплохой космобиолог, но когда говоришь с мудрецом, да умолкнет твоя повседневная ученость!
Тем временем магистр предложил Арсению одно из двух лабораторных рабочих кресел. Правда, предупредил, чтобы Мадянов по возможности воздержался от сования пальцев в незнакомые управляющие голографические точки. Впрочем, Арсений и сам не имел в виду никакого вредительства.
– Летим, а куда? И зачем? – сказал Арсений в потолок, где разглядывал в этот момент экранную модель стремительно-продолговатого огненного космического тела. Наверное, возлюбленная комета Эстремадуры, не иначе. А вопрос он задал, лишь бы спросить что-то и тем самым избежать возможности разговора о недавних событиях в рубке. – Простите, доктор Го, вы сами верите в то, что Вселенная бесконечна? Ведь это же вопрос веры, не так ли?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
