Читаем без скачивания Присяжный - Эли Бертэ

– Пора отбирать голоса, довольно красивых фраз на сегодня. – И старик медленно втянул в нос щепотку табака.

Де ла Сутьеру не оставалось ничего более, как повиноваться, к тому же он надеялся, что его доводы произвели впечатление, и прежняя твердая уверенность опять вернулась к нему.

Для обсуждения присяжным было предложено ответить на пять следующих вопросов:

1) Виновен ли подсудимый Франсуа Шеру в совершении убийства над сборщиком податей Теодором Бьенасси?

2) Совершил ли он вышеупомянутое преступление преднамеренно?

3) Можно ли предполагать злоумышленную западню?

4) Виновен ли он в похищении денег Бьенасси?

5) Совершено ли было убийство при похищении денег или до него?

Глава присяжных собрал бумажки и приступил к чтению. Можно представить себе его изумление и ужас, когда из двенадцати ответов было одиннадцать «да». Слово «нет» стояло только на одном листке – его собственном. Сначала он чувствовал себя как громом пораженным, но потом произнес с усилием:

– Вероятно, тут закралась какая-то ошибка, господа. Мы решаем вопрос не о воровстве, а об убийстве. Тут, должно быть, недоразумение.

На следующий раз результат оказался таким же: одиннадцать «да» и одно «нет». Несчастный де ла Сутьер дернулся на кресле и, сильно ударив кулаком по столу, крикнул:

– Да разве вы хотите его смерти? Разве вы кровожадные тигры? Еще раз повторяю вам, этот бедняк не виновен!

Пылкость, с которой он говорил, его странные речи и явное расстройство мыслей вызвали в остальных присяжных смутные подозрения. Они спрашивали себя, здоров ли он, не сходит ли с ума, но ничего не говорили, а лишь посматривали на него украдкой. Старик Коньясс произнес:

– Эй, эй, месье де ла Сутьер, можно думать, что вы знаете об этом деле более нас! Коли так, надо рассказать всю подноготную, извольте уж! Я красивых слов хоть и не терплю, но под жилетом у меня бьется сердце честное, к тому же я поклялся на распятии судить справедливо. Если у вас есть что сказать – поделитесь с нами.

– Вы шутите, Коньясс, – проговорил де ла Сутьер, запинаясь, – тут не место для шуток.

Однако больше де ла Сутьер не высказывал ни укоров, ни жалоб. Он молча заполнял пробелы на бумаге, переданной ему председателем. Один из его соседей заметил, что, подписывая этот акт, равносильный смертному приговору, у него так дрожала рука, что кончик стального пера несколько раз втыкался в бумагу. Но все эти подробности припомнились только впоследствии, в настоящую минуту старшина присяжных, казалось, исполнял свою обязанность с полным присутствием духа и хладнокровием. Волнение, граничившее с помешательством, которое он продемонстрировал минуту назад, исчезло. Он не пропустил ни одной из формальностей и, закончив составление акта, счел нужным зачитать его своим товарищам, чтобы спросить в последний раз, действительно ли в нем правильно выражена их воля. Одни ответили утвердительно, другие выказали некоторую нерешительность, точно испугавшись того, что сделали, однако никто не восставал против общего решения.

– Итак, господа, – продолжал де ла Сутьер глухим и хриплым голосом, – никто не имеет никаких возражений против составленного акта? Я, стало быть, могу звонить, чтобы дать знать об окончании наших прений? – И он взялся за шнурок колокольчика.

– Минутку, – остановил его старик Коньясс, почесывая за ухом, – обдумав дело хорошенько, я начинаю сомневаться, убил ли Шеру сборщика податей, хотя он его и обокрал.

– Кто-нибудь поддерживает это мнение? – осведомился де ла Сутьер, содрогаясь. – Господа, не угодно ли начать все снова?

– Не нужно, – повторило несколько голосов, – ничто не может изменить нашего решения, а мы уже толкуем тут целых два часа.

– Да и я не совсем еще уверен, – произнес старик Коньясс.

Порывистым движением де ла Сутьер дернул шнурок, и серебристый звон раздался в большой зале. В один миг поднялся глухой говор, публика с нетерпением ждала сигнала и радовалась узнать наконец развязку судебной драмы, которая разыгрывалась перед ней с утра.

Часового увели, и присяжные вернулись в зал заседаний; старший присяжный шел во главе товарищей и держал в руке составленный им грозный акт. Зал был освещен очень неровно, места для избранной публики и скамьи присяжных были ярко озарены светом ламп и свечей, но скамья подсудимого, где сверкало оружие стражи, и места, отведенные свидетелям, а еще более та часть зала, в которую допускались все без разбора, оставались в тени. Толпа представляла там черную сплошную массу, присутствие которой угадывалось лишь благодаря несмолкаемому шуму голосов.

Когда присяжные и члены совета заняли свои места, воцарилось мертвое молчание. Тишина так была велика, что явственно слышались скрип пера секретаря по бумаге и шелест судейских мантий.

Де ла Сутьер встал. Он с видимым усилием развернул бумагу, положил руку на сердце согласно порядку, установленному законом, и приступил к чтению. Но не успел он произнести обычной фразы: «По чести и совести, перед Богом и перед людьми и т. д.», как голос у него замер, и он на несколько минут вынужден был остановиться. Это душевное волнение, однако, казалось очень естественным в данный момент, никому и в голову не пришло приписать его личному чувству старшины присяжных. Впрочем, де ла Сутьер не замедлил оправиться и закончил чтение твердым голосом.

Председатель приказал ввести подсудимого. Темнота не позволяла видеть лицо Франсуа Шеру, но, должно быть, несчастный подозревал, как сложится дело, потому что глаза его блестели фосфорическим блеском. Ему прочли заявление присяжных, затем прокурор потребовал объяснения закона, и, наконец, право речи снова предоставили защитнику обвиняемого. Молодой адвокат произнес несколько слов, в которых умолял членов суда проявить жалость к несчастному. Он добросовестно исполнял свой долг, но без всякой надежды на успех, зная, что закон неумолим и смертного приговора не избежать.

Члены суда удалились в зал совета. Отсутствие их, однако, длилось недолго; по прошествии нескольких минут они вернулись, и председатель, надев шапочку, среди благоговейного безмолвия произнес приговор. Франсуа Шеру должен был подвергнуться смертной казни на центральной площади города Б***.

Все глаза устремились на осужденного, чтобы увидеть, какое действие произведет на него приговор. Он слушал с растерянным видом, как будто не вполне сознавая, о чем идет речь. Однако, улучив подходящую минуту, он все-таки произнес:

– Вы были так жестоки ко мне, господа, за прежнее дело. А ведь, кажется, с одного вола двух шкур не дерут. Что же касается этого вопроса, то разрежьте меня на куски, а я не перестану повторять одно и то же: не я убил сборщика податей…

– Ты не имеешь более права выступать здесь, – остановил его председатель. – Жандармы, уведите осужденного!

В то время как слуги закона исполняли приказание, де ла Сутьер с пылающим лицом, протянув руки к членам суда, воскликнул громовым голосом:

– Он прав, Шеру не виновен… он не виновен… не виновен!

– Он не виновен! – закричал женский голос из рядов зрителей.

– Господин старший присяжный, – строго сказал председатель суда, – ваша обязанность закончена, вы не имеете никакого права прерывать ход правосудия. Итак, я приглашаю вас…

Он остановился, увидев, что де ла Сутьер вот-вот упадет.

– Он не виновен… не виновен… не виновен! – бормотал он невнятно, размахивая руками.

Старший присяжный упал навзничь. Одновременно в другом конце залы уносили женщину, упавшую в обморок. Вечером по городу пронесся слух, что старший присяжный, месье де ла Сутьер, внезапно заболел горячкой и находится при смерти.

XV

Анонимное письмо

Мы в гостинице, в небольшом номере де ла Сутьера. Прошло около недели после приговора, вынесенного судом присяжных Франсуа Шеру. Было утро, когда Арман Робертен пришел осведомиться о состоянии больного. Молодой человек ждал в гостиной, смежной со спальней. Наконец тихо растворилась дверь, и вошла Пальмира. Девушка на правах дочери не отходила от изголовья больного. Она не пощадила себя: день и ночь Пальмира с величайшей любовью и самоотверженностью ухаживала за отцом. Ей одной не хватало сил сдерживать больного, который в горячечном бреду со страшным криком вскакивал с постели, поэтому она вызвала из замка Батиста, которого особенно ценила за преданность их семейству.

Батист явился немедленно и в сопровождении старой глухой сиделки. Никто, кроме этих лиц, даже Арман Робертен, который приходил по несколько раз в день, не видал больного, конечно, за исключением доктора, навещавшего де ла Сутьера утром и вечером.

Бедная Пальмира, казалась, изнемогала от усталости и бессонных ночей. Волосы у нее были растрепаны, глаза мутные, на свой внешний вид она, по-видимому, не обращала никакого внимания – так он был небрежен. Однако светлая улыбка озаряла ее лицо, когда она протягивала руку посетителю.