Она ведь любит упорных.
И часто, подобно фее из детской сказки, дарит трудягам неожиданные подарки. Рассказывает, как до краев наполнить бокал жизни, как насладиться ею всей, без остатка, чтобы не жалеть ни о чем, стоя у последнего верстового столба.
Вот что такое настоящая удача.
Подарок феи настиг Петровича в Гарварде, где он получал второе образование. В один из выходных Стрекалов отправился в Ботанический музей при университете. С детьми, разумеется, отправился, поскольку сам Илья к подобным заведениям относился с прохладцей. Передав отпрысков экскурсоводу, Петрович прогуливался по залам, размышлял о бизнесе, мельком просматривая информационные таблички. И едва не прошел мимо великолепно сделанной модели гидроидного полипа Tubularia larynx. Точнее, прошел — ни полипы, ни какие-нибудь сифонофоры Стрекалова не интересовали, — но, сделав пару шагов, резко развернулся и быстро подошел к витрине. И замер, охваченный чистым детским восторгом: модель Tubularia larynx была изготовлена из стекла.
Искусная работа старых немецких мастеров поразила Илью в самое сердце. Напомнила давным-давно забытые ощущения, что испытывал умный и серьезный малыш, которого уже начали звать Петровичем, завороженно разглядывая хрустальную вазу или сияющую богемскую люстру. Он нашел ту самую каплю, которая наполнила чашу его жизни до краев и придала напитку восхитительный, уникальный аромат.
Илья пробыл в музее до вечера. Отправил Оксану с детьми домой, а сам все мучил и мучил экскурсовода расспросами о творчестве братьев Блашка. Упросил показать те работы, что хранились в запаснике, вымолил разрешение потрогать, прикоснуться к хрупкому стеклянному чуду. Уехал после закрытия и возвращался каждый день в течение недели. Восхищался.
И одновременно размышлял, что делать дальше.
Первые шаги Стрекалова были предсказуемы, если не сказать — стандартны, для человека его положения. В течение шести последующих месяцев Илья стал обладателем всех раритетов Блашка, которые можно было купить. Всех пяти штук, которые каким-то чудом оказались в частных коллекциях, ибо музеи расставаться с искусными работами отказались категорически. Две недели Петрович упивался сокровищами, а затем понял, что движется не туда, что обладание чудесными, но сделанными чужими руками редкостями его не прельщает. Он хотел творить сам.
Творить в стекле.
И не повторять работы гениальных немцев.
Придя к этой мысли, Стрекалов с энтузиазмом взялся за новое дело. Купил небольшую московскую фабрику, заполучив производственную площадку, полностью переоборудовал ее и тщательно отобрал сотрудников. Илья-бизнесмен не мог допустить мысли, что производство станет простой игрушкой: фабрика вышла на Рынок и со временем стала приносить прибыль. А Илья-фанат стал обладателем великолепно оснащенной лаборатории, в которой мог создавать уникальные вещи.
При этом отношение Стрекалова к основному бизнесу ничуть не изменилось. Он по-прежнему с любовью и душой делал деньги, по-прежнему наслаждался плаванием в финансовых морях, но обязательно выкраивал два-три часа в день, чтобы побывать на фабрике.
Вот и сейчас, перед тем как выйти провожать друзей — Лева и Рита засобирались по домам, — Петрович велел водителю готовить машину. И после традиционных объятий и поцелуев, после того, как машина Риты исчезла за воротами, а дети побежали в рощу, Илья обнял жену и негромко спросил:
— Не будешь возражать, если я съезжу на фабрику?
— Подлизываешься?
— Ни в коем случае.
Ксюха улыбнулась. Как и любая умная женщина, она прекрасно понимала, каким мужским слабостям следует потакать, а с какими — бороться.
— К одиннадцати вернешься?
— Договорились.
Илья еще раз поцеловал жену и уселся в лимузин.
* * *
К Ильгару Федор отправился под вечер, здраво рассудив, что летний воскресный день семейство Гамбаров может провести вне квартиры. На встречу с самим Ильгаром Очкарик не особенно рассчитывал: замешан парень в убийстве или просто спал с бывшей невестой, он наверняка уже знает о смерти Арифа и, если не дурак, дома вряд ли появится. Связываться с молодым человеком по мобильному телефону Волков тоже не хотел — личный визит произведет большее впечатление, а потому, закончив разговор с экспертом и пообедав, Федор отправился в старый спальный район у Кольцевой дороги.
В дешевый район.
И дом, в котором проживали Гамбары, тоже был дешевым: обычная панельная многоэтажка, венец социалистического домостроения, получить квартиру в котором когда-то мечтали инженеры, младшие научные сотрудники и рядовые работяги. Когда-то они здесь и жили. Гуляли с детьми в сквере, ругались или дружили с соседями, ждали пенсии. Теперь же, как наметанным глазом определил Волков, среди жителей дома преобладали совсем другие люди. Тоже младшие, тоже рядовые, но отнюдь не инженеры. Совсем не инженеры.
«Население Next».
Федор видел выстроившиеся вдоль дома «Газели» и шеренги потрепанных «четверок»-«шестерок» с тонированными стеклами. Слышал гортанную речь и ловил на себе косые взгляды черных глаз: чужаков здесь недолюбливали. Он знал, что неподалеку, у МКАДа, расположен крупный рынок, который, судя по всему, давал работу местным обитателям, и не сомневался, что во многих соседних дворах увидит такие же табуны «Газелей» и «Жигулей».
Очкарик вошел в грязноватый, освещенный единственной лампочкой подъезд, почувствовал стойкий запах шафрана, презрительно оглядел разрисованные внутренности лифта, пешком поднялся на третий этаж и нажал на кнопку звонка у нужной двери. Прислушался и через пару мгновений уловил едва слышный звук шагов: кто-то прошел по коридору и остановился, изучая Федора через глазок. Выждав паузу, Волков вновь надавил на кнопку.
Открывать не спешили. Впрочем, и от двери не отошли.
— Мне нужен Ильгар Гамбар, — громко произнес Федор невидимому собеседнику. Помолчал и добавил: — Я не уйду.
— Кто вы? — поинтересовались из квартиры. Голос настороженный, мужской, но явно не молодой. «Отец?»
— Я из милиции, — сообщил Очкарик. — Мне нужно поговорить с Ильгаром.
— О чем?
— Через дверь говорить не буду.
К мужчине присоединился еще кто-то. Сначала Волков обрадовался: «Неужели Ильгар?!», но затем услышал едва различимый женский голос и вздохнул: «Жена».
О чем переговаривались Гамбары, Федор бы не разобрал, даже если бы они общались по-русски. Единственное, что он сумел различить, — интонацию, мужчина что-то приказал женщине, она попыталась спорить, он чуть повысил голос, и женщина проследовала в глубь квартиры.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
