выключил фонарь, пока нащупывал нож в кармане. Открыть складной нож оказалось очень трудно, а еще трудней сесть – скорее, упасть – обратно в воду и разрéзать толстую кожу. Он старался как можно меньше пользоваться фонарем, пока, задыхаясь, со стонами, пилил ее. Наконец проклятые ботинки были сняты, и он отшвырнул их в темноту, где они с тихим всплеском шлепнулись в воду; Берг справа от него тяжело вздохнул. Ноги онемели. Они ничего не чувствовали.
– Берг! Огурец! Снимите ботинки. Мне свои пришлось разрезать.
– С-с-с-лишк-к-к-к-ом холодно, – сказал Берг. – Ч-ч-ч-ерт-т-т-овски холодно. Н-н-не могу.
– Огурец, скинь ботинки. – Огурец не ответил, но было слышно, как кровь капает в воду: кровь-кровь-кровь-кровь-кровь-кровь…
Говорить, думать стало трудно. Лоялу снились длинные изнуряющие сны, от которых он старался, но не мог очнуться. Несколько раз ему казалось, что он сидит в кресле-качалке возле кухонной плиты, прижав к груди спящего ребенка, у которого от его свистящего дыхания на головке шевелятся светлые волосики. У него сердце щемило от нежности к младенцу, пока его мать, вороша дрова в очаге, не сказала небрежно, что это не его ребенок, что это – дочка Берга и что из его собственной жизни все подобные радости вырваны, как листки из календаря, и навечно для него потеряны.
Потом он будто бы спросил у Берга, который час, но свет от фонаря был тусклым, а часы всегда показывали десять минут третьего.
– Остановились, – сказал Берг. – Часы ос-с-становились.
– Как ты думаешь, сколько мы здесь уже пробыли? – Теперь он разговаривал только с Бергом и стоял ближе к нему.
– Несколько дней. Пять, м-м-может, четыре. Если ты их услышишь, нам нужно будет стучать, чтобы они поняли, что мы тут еще живы. Перлетт. Надеюсь, они з-з-за ней присмотрят.
– Перлетт, – повторил Лоял. – Она твой единственный ребенок?
– У меня их трое. Перлетт. Джеймс. Абернети. Д-д-для краткости – Берни. Кроха еще. Каждую зиму болеет. – Берг направил слабый свет на стену. Уровень воды понизился на два дюйма. – У нас есть ш-ш-шанс, – сказал он. – Так или иначе, шанс еще есть.
В умирающем свете, направленном туда, где стоял Огурец, была пустота. Они звали его, стуча зубами, но в ответ не доносилось ни звука. Огурец находился за пределами круга света и был безмолвен.
Когда наконец послышался глухой отдаленный стук, они, заплакав, принялись колотить мокрыми обломками камней в стену. В темноте, чуть в стороне от них, Огурец перекатывался в восьмидюймовой шахтной воде, снова и снова, словно в поцелуе, касаясь губами каменного пола, как будто благодарил за то, что обрел дом.
15
Записная книжка индейца
Он несколько лет носил записную книжку индейца с собой, пока не начал писать в ней. Книжка была в мягкой обложке – узкие полоски змеиной кожи, сшитые швом в крупную елочку, страницы – со скругленными уголками. Почерк у индейца был кошмарным; буквы с наклоном в разные стороны, без верхних линий, но с длинными болтающимися подстрочными хвостиками, слова наползали друг на друга, пропущенное вставлялось над уже написанными предложениями. Некоторые страницы выглядели странно. На одной, например, Лоял прочел:
жертвоприношения
плач
голодание
тюрьма
сны и видения
путешествия
На другой ломаные предложения гласили: «Мертвые живы. Власть приходит от жертвоприношений. Пошли мне хорошие мысли, умерь мои необузданные желания, укрепи мое тело, не позволяй мне есть неправильную пищу. Солнце и луна будут моими глазами. Дай мне увидеть белый металл, желтые стебли, красный огонь, черный север. Прокрути мои руки 36 раз».
Интересно, жертвоприношения – это скальпы? – промелькнуло в голове Лояла под ковбойской шляпой.
Фраза о мертвецах, продолжающих жить, привела на память Берга, с его идеей о возвращающихся призраках шахтеров, и его дочку, какой он ее себе представлял, реальней, чем в любых рассказах Берга. Дети Берга со вкусом снега во рту, подумал он. И сам Берг, ковыляющий где-то на алюминиевых ногах. Он слышал, что в маленькой больнице в Афрейтсе, куда доставили Берга, медсестра разрéзала шнурки на его ботинках, потом начала снимать левый с его ноги. Ботинок хлюпнул, и вместе с ним, прилепившись к стельке, отвалилась разбухшая, как губка, нижняя часть ступни, оголив блестящую кость. Лоял не помнил, отвезли ли его самого в ту же больницу. По крайней мере, он все еще мог довольно хорошо ходить, во всяком случае, он не потерял ни ступни, ни пальцы на ногах, хотя было ощущение, что боль навсегда поселилась в костях его ног.
Были в книжке рисунки птиц, сделанные выцветшими теперь чернилами, страница с рисунками оказалась мятой и испачканной, как будто раскрытая на ней книжка когда-то упала на пол и ее несколько дней, пока кто-то не поднял, топтали ногами. Но бо́льшая часть книжки оставалась свободной, словно индеец недавно начал ее в продолжение того, что было написано в предыдущих. Заголовки некоторых страниц представлялись весьма полезными:
Доход
Расходы
Места, где я был
Достопримечательности
Сны
Дни рождений и похороны
Фокусы
Медицинские соображения
Неприятности
На странице про дни рождений индеец написал: «Мой сын Ральф родился 12 августа 1938 года, умер от диареи 11 августа 1939 года». Из достопримечательностей он отметил только «костры у дороги» и «маленькие блестящие штучки».
Лоял зачеркнул записи индейца. На странице «Дни рождений» он написал собственные имя и дату рождения, а потом имена и дни рождений своих родственников. Ему было тридцать шесть лет. Неуверенно, едва касаясь бумаги карандашом, он вывел: «Билли», но тут же стер запись. Сидя в исподнем на краю кровати, он хотел написать что-нибудь про часы, но на целой пустой странице смог накарябать только неуклюжую обкромсанную фразу: «Часы, которые я ей подарил».
У нее были дрянные маленькие часики, которые плохо ходили. Он подарил ей нечто потрясающее, стоившее ему половины денег, вырученных за добытый в течение зимы мех, – «Леди Лонжин» с циферблатом не более десятицентовика в диаметре и крохотными бриллиантиками, отмечающими каждый час. Шесть лисьих шкурок он отнес миссис Клонч, которая сшила ей меховой жакет в качестве его рождественского подарка, Билли называла его «пушистик». Она любила прийти куда-нибудь в этом жакете и сделать так, чтобы из-под рукава были видны часики на ее запястье. Выглядела на миллион. И очень следила за своими вещами, постоянно чистила их.
Он тогда помогал Туту с сеном. Старый хрен все еще цеплялся за своих лошадей – Дождя и Облако. Они таскали подводу вдоль валков. Он сам и Ронни вилами подавали сено Туту, а тот укладывал его на подводе. Жара была невыносимая,
