Но на практике в каждом государстве оставались недовольные меньшинства, а те, кто раньше был в меньшинстве, теперь став большинством, стремились взять реванш.
Если бы политики стран-союзниц проявили дальновидность, они бы попытались «отделить» народы проигравших стран от бывших правителей – императоров, генералов, военной элиты. Те, кто развязал войну, по словам Джона Мейнарда Кейнса, были «движимы безумным заблуждением и безрассудной самонадеянностью», опрокинувшими «фундамент, на котором мы все жили и строили». И их поражение могло дать угнетенным народам шанс построить демократии12.
Вот только в «безумном заблуждении» Кейнс в первом же абзаце книги «Экономические последствия мира» (The Economic Consequences of the Peace, 1919) обвинял не аристократов или императора, а весь «немецкий народ». Даже те, кто симпатизировал немцам, считали их виновными.
Хотя Кейнс винил «немецкий народ», он считал, что союзники должны были немедленно забыть о прошлом и не пытаться заставить Германию расплачиваться за войну. В противном случае, писал он, «представители французского и британского народов [рисковали бы] довершить разрушение» и без того ослабленной Европы13. Мир на таких условиях был, по его мнению, рецептом нового кризиса.
Его мнение резко расходилось и с общественной позицией, и с позицией большинства политиков союзных держав. Кейнс, участвовавший в Парижской мирной конференции как советник, был в ужасе: европейские лидеры стремились выжать из Германии как можно больше. По его мнению, это могло сорвать все послевоенное восстановление.
Южноафриканский премьер-министр Ян Христиан Смэтс также присутствовал на этой конференции. В письме другу он писал:
«Мы часто с беднягой Кейнсом после хорошего ужина рассуждаем о мире и грядущем потопе. Я ему говорю, что сейчас время для молитвы гриква[67] (чтобы Господь пришел сам, а не послал Сына, так как сейчас не время для детей). И мы смеемся, но за этим смехом скрывается страшная картина Гувера – 30 миллионов человек, которые должны умереть, если не произойдет какое-то масштабное вмешательство. Но потом мы думаем, что на самом деле все не так уж и плохо, и что-нибудь да подвернется, и хуже уже не будет. И, так или иначе, все наши мысли и ощущения в каком-то смысле истинны и правильны»14.
Опять Герберт Гувер? Да. Уже в начале войны он понял, что Бельгии грозит голод. Великобритания блокировала Германию, отрезав поставки продовольствия, та, в свою очередь, оккупировала Бельгию. И ни одна сторона не хотела кормить бельгийцев. Но Гуверу удалось убедить и англичан, и немцев, что поставки зерна в Бельгию нужны: первых он заверил, что это поможет делу союзников, вторых – что это освободит ресурсы для армии. Гувер был очень убедителен.
После войны он продолжил свою новую карьеру «великого гуманиста»15, предупреждая о грядущем голоде, а также возможной гибели тридцати миллионов человек и организуя поставки продовольствия по всей Европе.
Кейнс попытался повлиять на общественные мнения с помощью книги, в которой критиковал недальновидных политиков, поставивших желание наказать Германию выше заботы о мире. Он предлагал альтернативу и в ином случае пророчил катастрофу: «Если мы будем целенаправленно стремиться к обнищанию центральной Европы, то возмездие, смею предсказать, не заставит себя ждать. Ничто не сможет надолго отсрочить столкновение между реакционными силами и отчаянными конвульсиями революции, перед которым померкнут ужасы Первой мировой войны и которое уничтожит <..> цивилизацию и прогресс нашего поколения»16.
Но он недооценил, насколько все может стать хуже.
Первой послевоенной проблемой стала инфляция. Рынок основывается на сигналах, которые цены подают тем, кто принимает экономические решения. Если цены искажены, принятие решений становится ошибочным и тогда страдает рост благосостояния общества. Инфляция в 1–5% в год терпима и не вызывает особых проблем. Но если она превышает 10–20% в год или достигает 100%, то становится разрушительной. Кейнс в 1924 году писал:
«Ленин, по слухам, считает, что лучший способ разрушить капиталистическую систему – это обесценить валюту. Раскручивая инфляцию, власти могут незаметно конфисковать значительную часть богатства <..> произвольно <..>. Те, кому эта система приносит доходы, превосходящие их заслуги, ожидания и желания, становятся «спекулянтами», объектом ненависти буржуазии, которую инфляция обездолила <..> Все отношения между должниками и кредиторами, лежащие в основе капитализма, становятся неупорядоченными и практически теряют смысл, а процесс обогащения превращается в лотерею. Ленин, безусловно, прав. Нет более надежного средства подорвать существующие устои общества, чем обесценивание валюты. Этот процесс заставляет экономический закон работать на стороне разрушения. И делает это так, что никто не замечает»17.
ТАК ЗАЧЕМ ЖЕ правительствам, кроме советского, вызывать высокую инфляцию?
Предположим, что государство обещает гражданам доходы, достаточные для покупки товаров сверх того, что власти могут профинансировать за счет налогов, или, по сути, экономика способна произвести. Тогда что правительству остается? Один из вариантов – занять деньги, выпустив облигации. Занимая, государство просит некоторых отказаться от покупки жизненных благ сейчас и обещает им большую распорядительную власть над благами – то есть больше денег – в будущем. Когда возникает разрыв между объемом товаров и услуг, которые, по мнению граждан, должно обеспечивать государство, и объемом налогов, который граждане готовы платить, правительство вынужденно закрывать эту «брешь». И очевидное решение – печатать приносящие процент облигации и продавать их за наличные.
Но сработает ли это и как именно – зависит от ожиданий инвесторов, в основном финансистов, которые покупают и хранят облигации. Насколько они будут терпеливыми? Какую компенсацию потребуют за то, что не продадут облигации сразу? Насколько они верят в государство? И как долго это доверие продержится? После Первой мировой терпение инвесторов было на пределе, и они требовали высоких доходов. В подобной ситуации последствия масштабного заимствования хорошо описывает простая модель, известная как фискальная теория уровня цен:
Уровень цен = Номинальный долг × Процентная ставка / Предел обслуживания реального долга
Рассмотрим на примере Франции 1919 года. В июне того года один французский франк (₣) стоил 0,15 доллара США. Номинальный государственный долг Франции составлял 200 миллиардов франков, и она выплачивала по нему 4% годовых, то есть 8 миллиардов франков в год. Если бы реальный лимит обслуживания долга Франции – то есть реальные ресурсы, которые французское правительство и граждане могли мобилизовать на обслуживание долга, – составлял 8 миллиардов франков в год, то уравнение было бы сбалансированным и Франция не столкнулась бы с инфляцией в 1920-х годах:
1 = 200 миллиардов франков × 4% в год / 8 миллиардов франков
Но оказалось, что государство и общество могли выделить на обслуживание долга только 3,2 миллиарда франков в год (в ценах 1919 года), а инвесторы не были готовы довольствоваться 4% годовых и требовали 6%, так что уравнение уровня цен выглядело
