нет никакой возможности. — Фалах не кривил душой, работы на самом деле было много.
— Да вы шутите, Фалах Мухаметович! Никогда не поверю, чтобы начальник на полдня не мог вырваться из своего кабинета. Не у станка же вы стоите, сами себе хозяин. Вас ведь и в райком вызывают, и в горком на совещания разные, заседания, еще не знаю куда. Какая уж проблема, скажите, пожалуйста!
— Все-то вы знаете, Гасима-ханум, — Фалах улыбнулся ее наивной подсказке. — Но у меня действительно на завтра ряд срочных, прямо-таки неотложных дел.
— Да ладно уж, Фалах Мухаметович, делами прикрываться, — Гасима говорила с обидой в голосе, — сказали бы честно, боитесь авторитет свой подорвать, как бы кто не увидел, как бы кто чего не сказал. Трусишка вы, зайка серенький, а не мужчина!
И Гасима бросила трубку. Фалах и рта не успел открыть, вернее, не успел закрыть разинутый от удивления рот. Даже человеку, осознающему себя несмелым, неприятно слышать, когда его называют трусом. Можно было бы, конечно, да и нужно было не обращать внимания на слова Гасимы, сказала, ну и сказала. Мало ли что люди говорят, обидевшись. Но Фалах был не из тех, кто терпит упреки, пусть и незаслуженные. Когда задевали его самолюбие, он готов был землю, что называется, рыть, чтобы доказать, что он, Фалах, может все. «А Роза, Розалия?» — мелькнула мысль и тут же другая, спасительная: «Придумаю что-нибудь». Выглядеть трусом перед Гасимой он не хотел.
Фалах ходил по кабинету от двери к столу и от стола к двери и думал, как все-таки связаться с Гасимой. В блокноте у себя он не нашел номера ее телефона, в справочнике на букву «З» фамилии Гасимы — Зиннатуллиной тоже не оказалось. Видимо, телефон был записан на фамилию мужа, но ее Фалах не знал. Оставалось только позвонить Розе, и хотя это было безумием, Фалах набрал ее телефон. Ему ответили, что Роза ушла на объект и когда вернется — неизвестно. «Знаем мы эти объекты, — разозлился Фалах. — Ходят по магазинам, а в магазине и к прилавку очередь, и к кассе очередь, вот и неизвестно, когда вернешься. И ведь очереди в рабочие часы не меньше, чем в субботу или воскресенье. А откуда народ? С работы — „ушел на объекты!“ Вот бы устроить проверку по всем учреждениям и одновременно по всем магазинам — сколько бы народу оказалось на „объектах“!» Фалах знал, что Роза с ее исключительной добросовестностью в рабочее время в магазины не пойдет, она действительно выехала на какой-то объект, но досада, досада ребенка, у которого из рук ускользает понравившаяся игрушка, мешала Фалаху быть справедливым. Фалах лихорадочно думал, не позвонить ли ему в филармонию, но тут позвонила сама Гасима. Она стала извиняться, Фалах прервал ее на полуслове.
— Как хорошо, что вы позвонили, Гасима-ханум. Вы — просто ясновидица. Я искал как раз телефон, чтобы связаться с вами. Отменили одно совещание, и я завтра после обеда практически свободен — готов жарить шашлыки!
— Не побоитесь?
— Не надо злорадствовать, товарищ Зиннатуллина. Сделаем так: я сейчас пришлю за вами машину, и мы спокойненько разработаем план завтрашней поездки.
— Не стоит, Фалах Мухаметович.
— Почему? — не понял Фалах.
— Не надо за мной присылать машину. Шутки шутками, а показываться на глаза вашей секретарше мне не хочется. Будем вместе беречь ваш авторитет.
Фалаху нечего было возразить, он только еще раз поразился трезвому мышлению этой молодой женщины.
… А ведь мог бы он принять ее извинения, пошутить насчет своей занятости, и не было бы той прогулки на природу, и снова прямой стала бы дорога, и не лежал бы он, Фалах, сейчас на больничной койке, мучаясь раскаянием…
… Фалах заехал за Гасимой в условленное время.
Они неплохо «подышали» на свежем воздухе. В тот же вечер, после того, как Гасиму завезли домой, у Фалаха состоялся неприятный разговор с Хакимжаном-абый. У подъезда дома, где жил Фалах, Хакимжан-абый заглушил мотор.
— Вот что, дорогой товарищ, — сказал Хакимжан-абый твердым голосом, — не мне тебя учить, сам образованный, сам знаешь, как поступать надо. Я тебе, как говорится, не указ. Но дело такое, что прошу тебя с завтрашнего дня меня уволить. Глаза мои глядеть не могут, что ты делаешь. Особенно после нынешнего…
— Ну, не сердитесь, Хакимжан-абый, — испугался Фалах. — Всякое в жизни бывает, не святые мы все, люди все-таки. Я понимаю, задержал вас на работе. Ну так завтра выходите с обеда. А когда машину поставите в гараж, вот на сон грядущий перед ужином для профилактики простуды, — и Фалах протянул шоферу бутылку.
Фалах до этого никогда не предлагал Хакимжану-абый никакой «личной компенсации» за переработанные часы, но знал, что другие руководители так делают, и не слышал, чтобы водители отказывались. И Хакимжан-абый, подумал Фалах, из того же теста, что и другие, да и грех отказываться от «Кристалла», который в магазинах бывает от случая к случаю. Но Хакимжан-абый обиделся так, словно его оскорбили, что называется, в лучших чувствах:
— Ты за кого меня принимаешь, Фалах-энекеш[1]? Выпить я и дома найду, и еще тебя угощу коньяком, если захочешь, с пятью звездочками.
Фалах, разумеется, никак не хотел обидеть Хакимжана-абый, он любил этого пожилого доброго человека, очень добросовестного в работе. Хакимджан-абый был квалифицированным водителем, и расставаться с ним Фалаху не хотелось. Он и бутылку-то предложил — только, чтобы уладить отношения.
— Прости, Хакимжан-абый! — Фалах убрал бутылку. — Прости, не хотел тебя обидеть.
— Не хотел, говоришь? Пусть не хотел. Да ведь я к тебе как к родному сыну относился, любил тебя, уважал. А теперь нет у меня к тебе уважения, и возить я тебя больше не хочу. Без шофера ты, конечно, не останешься, и я без работы не буду. Пойду-ка я на автобус, там, знаешь, по 400 рублей водители зарабатывают, а с премиями так и все 500 получают, как профессора. Но ведь не в деньгах дело, да и не во мне. За тебя я боюсь — не дело делаешь, энекеш, не дело. Как отец, тебе говорю — остановись. Я уж думал Розе обо всем рассказать, да пожалел семью вашу. Но, слово даю, если еще замечу тебя с этой артисткой, расскажу, не позволю хорошую женщину обманывать!
«Все верно вы говорите, Хакимжан-абый, — думал про себя Фалах. — Разве ж я сам не понимаю? Понимаю. Да ум и сердце в разных упряжках пошли, и сердце оказывается сильнее. А ум — где он? Словно и нет его, ума-то. А от безумного все, что хочешь, ожидать
