Не сомневавшаяся в честности мужа Любовь Григорьевна тем не менее видела, что он «очень много тратит на себя». Между тем она с детьми, за границей, «была вся в долгах». Когда Азеф был с семьей, он ругал жену за расточительность, «за каждую копейку попрекал» и вообще вел себя как капризный семейный деспот: «и комната ему мала, и обеды не так хороши». «Он вообще очень любил жизнь, очень любил удобства»[103].
Из партийной кассы Азеф, как член ЦК, получал 125 рублей. Видимо, на эти-то деньги и жила его семья. Жила — врозь: дети все время были в швейцарской деревне, в Париже Любовь Григорьевна жила одна. Гоц еще как-то помогал жене своего сподвижника. Но непрактичная и сердобольная госпожа (или товарищ) Азеф все спускала с рук и оставалась без копейки. Она дала кому-то в долг купленные Азефом в бытность инженером банковские билеты — почти единственные его «легальные», не утаиваемые от семьи сбережения. Дала в долг — а потом сама залезала в долги. Муж сердился.
Сам же Азеф жил на средства БО. Плюс, конечно, у него было полицейское жалованье. Но его он, видимо, теперь целиком откладывал. Он по-прежнему боялся, что кто-то эти деньги обнаружит.
Из прежних боевиков рядом с Азефом оставались трое: Егор Дулебов, убийца Богдановича, Блинов и Александр Покотилов.
Блинова Азеф зачем-то в конце 1903 года выдавил из БО. Чернов получил какое-то анонимное письмо, вызвавшее подозрения, Азеф предположил, что его написала жена Блинова, в результате Блиновы были преданы остракизму, и даже обсуждался вопрос о их физическом устранении. Так киевский студент расстался с ПСР, но не с политикой. Его ждала страшная и славная, потрясшая всю Россию гибель. 24 апреля 1905 года в своем родном Житомире он (русский, православный) был растерзан погромщиками, к которым пошел в качестве парламентера от отряда самообороны. Былые подозрения в адрес Блинова, ставшего одним из канонизированных героев революции, легли пятном, хотя и небольшим, на репутацию Азефа. Но не его одного: Чернов вполне разделял с ним вину.
Алексей Дмитриевич Покотилов тоже был киевским студентом; его тоже ждала скорая гибель, хотя менее громкая. Покотилов происходил из дворян, сын генерал-майора, с родней в высших светских и административных кругах. И со средствами, которыми он, естественно, щедро снабжал партию.
Новых боевиков было больше. Как и прежде, молодые люди. Из 64 мужчин и женщин, побывавших в БО в то время, когда ею руководил Азеф, 56 были моложе тридцати лет.
Дора Владимировна Бриллиант, подруга Покотилова.
Максимилиан Ильич Швейцер, сын купца первой гильдии из Смоленска, московский студент, сначала симпатизировавший эсдекам, но за какую-то мелочь сосланный на год в Якутию и вернувшийся оттуда яростным террористом.
(Покотилов, Бриллиант и Швейцер работали в БО по технической, по динамитной части.)
Наконец, три легендарных революционных героя: Сазонов (Созонов), Каляев и Савинков.
Иван Платонович Каляев, сын русского полицейского и польки, родился в Варшаве, с двадцати лет жил в русских столицах, говорил по-русски, но с польским акцентом. По-русски писал плохие стихи (партийная кличка — «Поэт»). Плохие, но трогательные:
Мы, ограбленные с детства,Жизни пасынки слепой,Что досталось нам в наследство?Месть и скорбь, да стыд немой…
Что мы можем дать народу,Кроме умных скучных книг,Чтоб помочь найти свободу?— Только жизни нашей миг…
(Стихи Каляева вполне могли быть написаны в надсоновскую эпоху, но как читатель он любил «декадентов», «революционеров в искусстве», Брюсова, Бальмонта, даже совсем еще молодого Блока — что удивляло большинство его друзей.)
Путь его к эсерам был, в сущности, таким же, как у Швейцера: сначала — эсдеки, ленинский (то есть еще ульяновский) Союз борьбы за освобождение рабочего класса, исключение из университета, ссылка, неудачные попытки продолжить учебу, постепенная радикализация и ожесточение…
Егор Сергеевич Сазонов. Опять — та же история, с оттенками, конечно. Из вятских крестьян-старообрядцев, потом перебравшихся в Башкирию и разбогатевших на торговле лесом. Тихий гимназист-отличник, совершенно благонамеренный, попадает в Московский университет, оказывается замешан в академических беспорядках. Ссылка на родину в Уфу — социал-демократический кружок — ссылка в Якутию — бегство с дороги — эмиграция — эсеры — БО[104].
Репрессии были недостаточно свирепыми, чтобы всерьез напугать юношей, но достаточными, чтобы сделать из абстрактных свободолюбцев кровавых революционеров. Впрочем, мягкая зубатовская «профилактика» оказывалась столь же контрпродуктивной: был, видимо, какой-то алгоритм, выталкивавший этих юношей и девушек, не худших в России, туда, где все мысли и чувства подменялись нерассуждающей ненавистью и жертвенной экзальтацией. А там уж были наготове: сперва говорливый Григорий Андреевич, потом — немногословный и суровый Иван Николаевич. Радикализм в начале XX века — партия социалистов-революционеров. Марксистская версия радикальной политики только вызревала.
Но идем дальше.
Борис Викторович Савинков. Варшавянин, однокашник Каляева, сын прокурора, племянник (по матери) художника Ярошенко, зять (он рано женился, двадцати лет) писателя Глеба Успенского. Опять все то же самое: Московский университет, эсдеки, ссылка. В его случае недальняя — Вологда.
Савинков — одна из странных и трагических фигур русской истории XX века, человек, как будто сошедший со страниц Достоевского. В нем не было героической цельности Каляева и Сазонова. Он весь был из метаний и сомнений. Какое-то ставрогинское сочетание аристократических манер и темной, неуспокоенной души. Савинков ненавидел самодержавие, но и не верил в торжество мировой справедливости, которое наступит в результате победы революционных сил. А потому он, может быть, яснее других боевиков ощущал ужасную суть своего ремесла.
Склонный, как Каляев и Гершуни, к литературному творчеству (хотя, как и они, не слишком даровитый — во всяком случае, как стихотворец и беллетрист), Савинков написал много. Два его основанных на реальном материале романа — «Конь бледный» (1909) и «То, чего не было» (1913), мало похожи на революционные «агитки». Особенно первый из них, созданный в тот момент, когда Савинков (как и другие эсеры) переживал глубочайший психологический шок. Некоторые вещи высказаны в нем с обескураживающей прямотой.
«Счастлив, кто верит в воскресение Христа, в воскрешение Лазаря. Счастлив также, кто верит в социализм, в грядущий рай на земле. Но мне смешны эти старые сказки… Я сказал: я не хочу быть рабом. Неужели в этом моя свобода… И зачем мне она? Во имя чего я иду на убийство? Во имя террора, для революции? Во имя крови, для крови?..»[105]
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
