Ни досады, ни злобы не было в вестнике, он не приходил в ярость от неудачи и ран, но лишь, повинуясь, делал свое дело. Однако гневом исходила Мать. Скоро поняла она, что упорство не принесет пользы.
А там, в небесах, нетерпение раздирало Ульгена.
— Где Мэбэт? — спрашивал он беспрестанно, чем доводил Мать до обессиливающей ярости.
Наконец сказала богиня:
— Эта тварь не хочет снова стать яркой тенью. Он погибнет, но не пойдет в небеса.
— Тогда, — сказал Ульген, — лучше для нас, чтобы Мэбэт совсем исчез. Затерялся в мирах, сгнил, обратился прахом, будто не рождался на свет. Мы же будем упорны, и пусть Безликий сочтет Мэбэта своей ошибкой. А когда появится новая яркая тень — а это случится рано или поздно, — пусть она будет Мэбэтом.
На то было молчаливое согласие Матери. Оно стало ее последним непроизнесенным словом в судьбе человека рода Вэла.
Угадав молчание, улетел орел, орошая землю каплями серой крови, падавшей с израненных ног. В снегу кровь обращалась в куски сырого железа.
Войско духов, потрепанное, но живое — если так можно говорить о мертвецах, — собиралось вокруг своего вождя.
Последний бой
Загудело, заворочалось нутро земли, будто проснулся огромный зверь и ярость бьет в нем.
Войпель втянул воздух.
— Кинь-Ики, — сказал он, — повелитель смерти, тления, червей и змей идет против нас.
Побледнел Няруй:
— Сразиться с самой смертью… Есть ли большая удача? Благодарю тебя, мой добрый бог.
Спрятать Мэбэта и его пса, а также мертвое войско, обретшее плоть на границе миров, спрятать так, что боги, духи и тем более люди никогда не нашли бы их, было под силу только одному существу — Кинь-Ики. Мать вспомнила о страшном боге, ибо он был ее давним безмолвным слугой.
Про то не знали ни Мэбэт, ни Няруй, ни его воины.
Кинь-Ики — с тысячью пастей, тысячью оголенных глазниц вместо глаз, с шестью огромными змеями вместо рук, бог, источавший холод и смрад всех могил земли, — возник перед войском. Он стоял в нартах, скрытый до половины щитами из черепов. Нарты не двигались, и никакой упряжи при них не было.
Отрывисто крикнул Няруй, и мертвое войско, громыхая железом, беглым шагом двинулось навстречу противнику. Пока шли воины, вокруг бога смерти неизвестно откуда возникло и начало растекаться озеро, сверкающее мокрой чернотой. Скоро оно стало огромным, заходило странными волнами, которые не вздымались, но наползали друг на друга, и, вместо плеска вод, доносилось чавканье болота. Рядом с Кинь-Ики не было никого. Вайноты встали и стояли в растерянности, не видя врага. Бога смерти они считали полководцем, но не знали, где его войско.
То было не озеро — то были черви могил, великое воинство Кинь-Ики, победить которое не удавалось никому из числа живых. Оно шло на мертвое войско Вайнотов, и люди Вильчатой Стрелы приняли на себя червей могил. Не зная, как воевать, они размахивали оружием, однако скоро стало видно, что исход боя предрешен.
— Наше дело и на том свете умереть! — кричал войску Няруй.
Он один понимал, как нужно биться.
Видели глаза Мэбэта — вышла из воинов сила и остатками ее они пытались поднять оружие, но тела не слушались их. Войско уже не сражалось, но не сходило с места, чтобы, пока черви уничтожают его, дать Мэбэту время уйти за пределы чума. Таков был замысел Няруя. Плотным строем обступали Вайноты черное озеро, не пуская к нему божьего любимца.
Последними держались Вильчатая Стрела и с ним несколько воинов. Они еще имели силы стоять на ногах, но падали один за другим.
Мэбэт понял — это была жертва его спасению.
Один за другим падали воины, и блестящая черная нечисть принималась за их плоть, просачиваясь сквозь кольчуги и скрепления панцирей, жижей болотной заползала под железные наручья и поножи. Воины кричали и замолкали скоро…
Последним оставался Няруй. Древко пальмы его было разбито в щепу. Держась за широкое лезвие, он срывал с себя и швырял в снег шевелящиеся комки слизи, но и ему оставалось немного. Оказавшийся под железом враг начинал пожирать его кожу.
С каждым выдохом вырывалось из груди вождя Вайнотов величание его тайного бога:
— Справедливый… Справедливый…
Мэбэт это слышал и страдал невыносимым и необъяснимым страданием. На его глазах смерть жадным чавканьем доедала лучшего из людей, ребенка, закованного в железо. Няруй падал и поднимался, пятился, ограждая от смерти любимца божьего. Мэбэт схватил его за руку, пытаясь тащить за собой, но вожак освободился рывком, обернулся и крикнул повелительно и яростно:
— Не смей! Они полезут на тебя. Схватишь еще раз — сам убью.
— Ты погибнешь! — крикнул он, но Няруй будто не слышал.
И вдруг ударом вошла в Мэбэта догадка — почему, почему он не сделал этого раньше? Он рванул ворот малицы, достал связку, не глядя, сколько ухватила рука, сорвал несколько лет подаренной жизни и швырнул вперед Няруя. Шипящее месиво накинулось на них и тут же расползлось: дерева на том месте не было. Потрясенный Няруй — он полз на спине, головой вперед — на мгновение остановился. Мэбэт стоял, держа связку в руках. Рука шла назад, готовая бросить вновь.
— Что ты делаешь? — закричал Няруй. — Останови свое безумие. Это же смерть, она пожирает тьмы лет, что ей твои жалкие дощечки.
Рука продолжала движение… Сил в Няруе осталось на самом донышке, и бог, которому служил он и верил безоглядно, дал своему воину последнее повеление, на что потратить остаток дыхания.
Как огромный таймень, вытащенный из реки, бьется на берегу, расшвыривая рыбаков, Няруй изогнулся дугой и железной рукавицей ударил в лицо Мэбэта. Свет померк в глазах любимца божьего, и что было в следующие несколько мгновений, он не знал.
— Так-то лучше, — сказал вожак. — Это тебе за твои хитрости и за то, что берешь баб в свое войско…
Вильчатая Стрела знал, что делал: прежде чем черви добрались до его лица, губы успели улыбнуться и еще раз прошептать имя.
Пока лежал Мэбэт, откуда-то вырвался Войпель, схватил хозяина за ворот и потащил по снегу. Черная ползучая волна не угналась за ними. Сознание вернулось к божьему любимцу уже за границей невидимого чума, там, где смерть не могла достать его.
От войска Вайнотов никого не осталось. Воинство Кинь-Ики накрыло последнего, и когда лениво отошла черная волна, увидел Мэбэт чистые белые кости, укрытые железом.
— Брат мой, — прошептал Мэбэт. — Брат мой…
Даже песцу и мыши ничего не досталось бы от Няруя. Любимец божий вскочил, швырнул связку в снег и закричал в бесцветную матовую высь:
