– Ах! И тот крик, что мы слышали, он тоже установил в помощь своему недугу, да? – саркастически согласился со мной мой компаньон.
– Быть может, девушка проснулась от кошмара, – осмелился сказать я, но он сделал нетерпеливый жест.
– Быть может, и луна сделана из зеленого сыра, – отвечал он. – Вставайте же и одевайтесь, друг мой. Этот дом должен быть обследован, пока есть время. Смотрите: пять минут назад, через это самое окно, я видел, как мсье наш хозяин, одетый в плащ, выходил из парадной двери, и без своей палочки! Parbleu, он припустил так же проворно, как любой мальчик, уверяю вас! А сейчас он где-то там, где мы оставили ваш автомобиль – и что он намеревается там делать, я не знаю. Но что намереваюсь делать я – знаю очень хорошо. Так вы идете со мной или нет?
– О, полагаю, что да! – согласился я, скатываясь с кровати и натягивая одежду. – А как вы собираетесь отпереть эту дверь?
Внезапно де Гранден ослепительно улыбнулся, отчего его усики приобрели форму рожков перевернутого полумесяца.
– Вот! – он показал мне кусочек проволоки. – В те времена, когда волосы женщины были символом ее могущества, чего только не выделывали леди со шпилькой! Pardieu, одна grisette[77] перед войной в Париже показала мне некоторые трюки! Посмотрите-ка!
Мой друг ловко засунул гибкую петлю проволоки в замочную скважину, повертел ею туда-сюда, протолкнул вглубь и осторожно вытащил. «Très bien», – пробормотал он и достал из внутреннего кармана более толстую проволоку.
– Смотрите, – он продемонстрировал мне первую проволоку. – Она показала мне устройство замка. – Он изогнул более толстую проволоку по контуру тонкой. – Voilà, у меня есть ключ!
Так и было. Замок с готовностью поддался повороту импровизированного ключа – и мы уже стояли в длинном темном холле, глядящем на нас с любопытством и жутью.
– Сюда, пожалуйста, – приказал де Гранден. – Сначала зайдем к la jeunesse[78], посмотрим, как у нее дела.
Мы на цыпочках прошли по коридору, ведущему к комнате девушки, и оказались у ее кровати.
Она лежала со сложенными на груди руками, словно покойник, приготовленный к последнему приюту. Ее большие фиалковые глаза неподвижно смотрели вверх; завитые локоны светлых подстриженных волос нимбом окружали ее бледное лицо – как у святой на резной иконе из слоновой кости.
Мой компаньон тихо приблизился к кровати и с профессиональной точностью нащупал пульс девушки.
– Температура низкая, пульс слабый, – бормотал он. – Цвет лица бледный, почти синюшный… Ха, теперь глаза: во сне зрачки сужены, но теперь должны бы расшириться… Dieu de Dieu! Троубридж, друг мой, идите сюда! Смотрите! – скомандовал он, указывая на безразличное лицо девушки. – Эти глаза, grand Dieu, эти глаза! Кощунство, никак не меньше!
Я посмотрел на лицо девочки и отшатнулся, подавляя крик ужаса.
Впервые увидев ее спящей, мы были ею очарованы. Мелкие и правильные черты лица напоминали точеную камею; завитки светло-желтых волос придавали ей изящное, эфирное очарование, сравнимое с прелестью пастушек из дрезденского фарфора. Оставалось лишь взмахнуть пушистыми ресницами – и тогда ее лицо стало бы лицом милого эльфа, прогуливающегося по волшебной стране.
Но ее ресницы были подняты – и глаза совсем не выглядели чистым ясным отражением умиротворенной души. Скорее – это были глаза мученика. Радужные оболочки были прекрасного голубого оттенка, это так, но сами глазные яблоки внушали ужас. Двигаясь вправо и влево, они тщетно пытались сфокусироваться, придавая ее бледному сахарному лицу отвратительно-смехотворное выражение раздувшейся жабы.
– О боже! – воскликнул я, отворачиваясь от изуродованной девушки с чувством отвращения, почти тошноты. – Какой кошмар!
Де Гранден не ответил, склонился над девушкой, внимательно изучая ее уродливые глаза.
– Это не естественно, – объявил он. – Глазные мышцы надрезаны скальпелем хирурга. Приготовьте ваш шприц и немного стрихнина, друг мой Троубридж. Эта бедняжка все еще без сознания.
Я поспешил в нашу спальню и возвратился со стимулирующим препаратом[79], затем расположился рядом, нетерпеливо наблюдая, как де Гранден делает инъекцию.
Узкая грудь девушки затрепетала от действия сильного лекарства, белые ресницы моргнули над отвратительными глазами. Тогда, со стоном всхлипнув, она попыталась подняться на локтях, упала вновь, и, с очевидным усилием, прошептала:
– Зеркало, дайте мне зеркало! О, скажите мне, что это неправда, что это хитроумный трюк… О! Ужас, что я видела в зеркале, не был мной… Так ведь?
– Tiens, ma petite, – ответил де Гранден, – вы говорите загадками. Что вы хотите узнать?
– Он… он… – девушка едва шевелила дрожащими губами. – Этот ужасный старик показал мне зеркало… и сказал… что это мое отражение… О, это было ужасно… ужасно…
– Что? Как это? – вскричал де Гранден. – Он? Ужасный старик? Вы – не его дочь? Он – не ваш отец?
– Нет, – едва слышно выдохнула девушка. – Я ехала домой из Мэкеттсдэйла прошлым… о, я не помню, когда это было, но точно вечером… и проколола шину. Я… я думаю, на дороге было разбито стекло, потому что и моя обувь оказалась порезанной. Я увидела свет в доме и пришла просить о помощи. Старик – о, я думала, что он такой хороший и добрый! – впустил меня и сказал, что он как раз в одиночестве собирался поужинать, и пригласил меня присоединиться к нему. Я съела немного… немного… о, я не помню, что это было… А потом – он помог мне приподняться в кровати, поставил передо мной зеркало и сказал: это твое лицо в зеркале! О, пожалуйста, пожалуйста, скажите мне – это был ужасный трюк, разыгранный со мной? Я же не отвратительна, да?
– Morbleu! Что все это значит? – тихо пробормотал де Гранден, теребя кончики усов, а девушке ответил: – Ну, конечно нет. Вы походите на цветок, мадемуазель. На маленький цветок, танцующий на ветру. Вы…
– А мои глаза, они не… они не… – она прервала его всхлипами, – пожалуйста, скажите мне, что они не…
– Mais non, ma chère, – уверял он ее, – ваши глаза как pervenche[80], отражающие весеннее небо. Они…
– Дайте… дайте мне посмотреться в зеркало, пожалуйста, – тревожно прошептала она. – Я хотела бы лично убедиться, что вы… о, мне плохо…
Она откинулась на подушки; ее ресницы милосердно скрыли изуродованные глаза и вернули лицу спокойствие красоты.
– Cordieu! – выдохнул де Гранден. – Догадка про хлорал не принесла пользы Жюлю де Грандену, друг мой Троубридж. Я скорее пойду на дыбу, чем покажу этому несчастному ребенку ее отражение в зеркале!
– Но что все это значит? – спросил я. – Она говорит, что приехала сюда и…
– И остальное остается нам только узнать, я полагаю, – спокойно ответил он. – Ну, мы теряем время, а терять время означает быть пойманными, друг мой.
Де Гранден проследовал в холл в поисках двери, ведущей в кабинет хозяина дома, но внезапно остановился на верхней лестничной площадке.
– Посмотрите-ка, друг мой Троубридж, – сказал он, указывая своим тщательно отполированным указательным пальцем на пару кнопок, белую и черную, закрепленных на стенной панели. – Если я не ошибаюсь, а я не думаю, что ошибаюсь, здесь у нас ключ к ситуации – или, по крайней мере, к парадной двери.
Он энергично нажал на белую кнопку и подбежал к изгибу лестницы, чтобы проверить результат. Конечно же, тяжелая дверь распахнулась на бронзовых петлях, пропустив ветер и дождь в нижний зал.
– Pardieu, – возгласил он, – вот и наш «сезам, откройся». Давайте посмотрим, обладаем ли мы тайной «сезам, закройся». Нажмите на черную кнопку, друг мой Троубридж, а я посмотрю.
Я выполнил его указания, и восхищенное восклицание де Грандена оповестило меня, что дверь закрылась.
– Теперь что? – спросил я, возвратившись.
– Гм, – он в задумчивости потянул сначала за один, потом за другой кончик усиков. – Друг мой Троубридж, дом обладает многими достопримечательностями, но я полагаю, было бы хорошо, если бы мы вышли, чтобы понаблюдать за тем, что делает наш друг, le vieillard horrible.[81] Мне не нравится, что тот, кто показывает молодым девушкам их изуродованные лица в зеркалах, теперь рядом с нашим автомобилем.
Мы влезли в наши плащи, открыли дверь, подложив под нее скомканную бумагу, чтобы она не закрылась, и поспешили в бурю.
Покинув подъезд, мы увидели сияющий сквозь завесу дождя свет – это мой автомобиль съезжал налево с дороги.
– Parbleu, да он вор! – возмущенно воскликнул де Гранден. – Holà, мсье! – Он побежал вперед, расставив руки как семафоры. – Что такое вы творите с нашим moteur?[82]
Буря отбросила его слова в сторону, но маленькому французу помешать было невозможно.
– Pardieu, – выдохнул он, наклоняясь под порывом ветра. – Я остановлю негодяя, если он, nom d’un coq, сделает это!
