глазами, небольшим лбом, курчавый и с полными красными губами, прикрытыми великолепными длинными, спускавшимися на грудь, усами. Одет он был в партикулярное платье, на фасон своего прежнего мундира, – в черную суконную венгерку с кистями и панталоны на штрипках военного покроя, хотя и без канта.
– Позвольте мне узнать, – обратился он ко мне, – по какому случаю я, как государственный преступник, схвачен и доставлен к вам?
– А вам положительно неизвестно, по какому случаю вы сюда прибыли? – спросил я его в свою очередь.
– Я думаю… Иначе я бы вас не спрашивал.
– Вы узнаете, – отвечал я, – из тех вопросов, которые я буду иметь честь вам предложить… Вы находились в Петербурге с восемнадцатого по двадцать первое ноября?
– Да. Я приехал сюда по своим частным денежным делам, в чем могу представить удостоверение.
– В это время вы не имели свидания с родственниками вашей жены?
– Нет.
– А со своею супругою?
– Почти нет. Я только видел ее. Разве с ней случилось что-нибудь?
– Да. Но вы потрудитесь обстоятельно рассказать мне: с какой целью вы видели вашу жену, когда и при каких обстоятельствах? Все это необходимо для вашего освобождения.
– С женою своею, – начал показание Пыльнев, – я, как, может быть, и вам известно, около двух лет не живу. Отправляясь по денежным надобностям в Петербург, я смутно желал ее видеть, но решимости на это у меня не было; мне хотелось проверить доходившие до меня слухи о ее жизни. По прибытии в Петербург желание это усилилось. Но восемнадцатого числа я был почти целый день занят, девятнадцатого утром – тоже, а вечером – я с трудом удержал себя от поиска жены. Я расстался с нею без ненависти. Двадцатого я крепился целое утро, но в пять часов я уже не мог совладать с собою и поехал в адресный стол узнать ее место жительства. Получив справку, я находился в раздумье: ехать ли мне к ней или отправиться в «Эльдорадо», чтоб там повстречаться с нею, так как я слышал от своих знакомых, что она посещает это место. Но как идти туда было еще рано, то я и зашел сначала в первый попавшийся магазин купить что-нибудь, потом в гостиницу, где просидел до десяти часов, а оттуда в «Эльдорадо».
– Что же именно вы купили в магазине и где теперь эти вещи?
– Кошелек и ремень. Первый у меня по настоящее время, последний – я потерял тотчас же…
– А где, не помните? – спросил я, записывая его показание.
– Не помню… Должно быть, в санках извозчика. Ремень был у меня в заднем кармане венгерки. В «Эльдорадо» я оставался до двенадцати часов, все поджидая жены. Пил там пиво и наводил справки: часто ли бывает здесь студент Гарницкий, не сопровождает ли его такая-то дама – я описал приметы жены, – а также как она себя держит? На это я получил ответ, что Гарницкий действительно бывает в «Эльдорадо» с моею женою, но не часто, и держит она себя хорошо, исключая отношений ее к Гарницкому. Это мне передавал, по указанию управляющего заведением, один студент, знакомый Гарницкого. Не дождавшись жены в «Эльдорадо», я, под влиянием выпитого вина, поехал к ней. К удивлению моему, когда я отыскал ее квартиру, она оказалась затворенною, но не запертою на ключ; в передней царила темнота, а в другой комнате горела спущенная лампа. Жена моя спала на кровати крепким сном. Я постоял около нее несколько минут, но разбудить ее не решился, опасаясь ее испуга и крика. После этого я вышел, затворив за собою дверь, и отправился домой, а утром, двадцать первого ноября, уехал из Петербурга с почтовым поездом.
– Как же вы отыскали ее квартиру в совершенно незнакомом для вас доме?
– Мне указал ее какой-то неизвестный человек простого звания, встретившийся со мною во дворе.
– А к письмам ее, находившимся на столе, в шкатулке, вы не прикасались?
– Н-нет. Разве жена моя обворована?
– Гораздо хуже! В ночь на двадцать первое ноября она задушена в своей квартире – ремнем…
– Боже мой! – вскричал в отчаянье Пыльнев, поднося руку ко лбу. Он побелел весь и торопливыми шагами заходил по камере.
– Не знаком ли вам этот ремень? – спросил я его, показывая вещь.
– Да, это, кажется, мой… Но… Какое странное и ужасное сцепление обстоятельств! – произнес он с тяжелым вздохом, скрестив пальцы рук и опуская уныло голову.
– Не прибавите ли вы чего теперь к своему показанию? – сказал я.
– Нет, не могу… Я так ошеломлен сообщенным вами страшным происшествием, так поражен, что не могу привести в порядок своих мыслей. Ради Бога, дайте мне подумать. Умоляю вас… отложите мой допрос до завтра.
7
Следующий день отмечен в моей записной книжке как один из самых запутанных в юридической практике.
Лакей Гарницкого показал, что барин хотя и подарил ему ремень двадцать первого ноября, но другого образца, против предъявленного мною, и что он продал его на Сенной площади неизвестному ему человеку…
Это, по моей врожденной подозрительности, бросило сильную тень на Гарницкого…
Пыльнев, со своей стороны, точно обезумел: он изменил вчерашнее показание и совершенно отрекся от посещения квартиры своей жены…
Пришлось собирать различные справки, улики, вызывать свидетелей, делать очные ставки.
Во второй раз Пыльнев уже показывал, что он из «Эльдорадо» поехал прямо в свою гостиницу. Но против этого я выставил коридорного из гостиницы, показавшего, что Пыльнев приехал в номер в два часа, а во-вторых – управляющего «Эльдорадо», который подтвердил, что Пыльнев уехал из его заведения в двенадцать часов. «Я очень хорошо помню господина Пыльнева, – уличал его последний, – они несколько раз подходили ко мне, предлагали выпить с собою шампанского и все расспрашивали о студенте Гарницком и его содержанке, пока я им не показал одного знакомого Гарницкому студента, с которым они пили вино. Час же ухода я помню потому, что господин Пыльнев сказали: “Нет, я, кажется, не дождусь Гарницкого. Сейчас будет двенадцать часов. Я еду домой. Прощайте!” И я проводил их до самой передней. В это время точно было двенадцать часов».
– От «Эльдорадо» до гостиницы «Вена», где вы стояли, езды всего десять – пятнадцать минут, – заметил я Пыльневу.
– Да, но я шел большую часть дороги пешком, медленно и останавливаясь; извозчика я взял только вблизи гостиницы, около Толмазова переулка, на Садовой.
Но и в этой лжи Пыльнев был уличен швейцаром гостиницы и извозчиком за № 4998. При возвращении Пыльнева в гостиницу у него при себе не было ни мелкого кредитного билета, ни серебряной монеты; по этому случаю он приказал швейцару отдать
