Читаем без скачивания Трактат о любви. Духовные таинства - Виктор Тростников

Она пробуждает приблизительно те же эмоции, какие испытываешь в храме, слушая церковный хор. Широкая и торжественная мелодия возвышает душу и наполняет её восторженным желанием послужить великому делу. И как-то ускользает от внимания тот факт, что в тексте речь идёт всего лишь о переделе угодий. Хотя мы и слышим слова «за землю», но благодаря музыке воспринимаем их как напоминание о какой-то «земле обетованной», о Царстве Божьем. Вот в этой-то двусмысленности, в постоянной подмене низменных понятий возвышенными и наоборот состояла вторая хитрость, помогавшая первой. Исторический материализм гипнотизировал разум, здесь вводились в обман чувства.

Но и это было ещё не всё, нужна была и третья хитрость. Энтузиастам бунта надо было обмануть, помимо народа, и самих себя. Если бы они не прониклись сильным ощущением своей правоты, у них не хватило бы энергии сделать то, что надо было сделать. А для этого нужно было облагородить в собственных глазах ту ненависть, которая была их движущей силой. И они нашли выход: провозгласили её ненавистью к несправедливости. «Только несправедливость, только эксплуатация и неравенство вызывают у нас ярость, а страну нашу мы любим», – говорили они. А поскольку в тогдашней России, как, впрочем, и в любой другой стране в прошлом, настоящем или будущем, неодинаковость элементов, из которых строится общество, т. е. какое-то социальное неравенство, служило основой функционирования общественного организма и поэтому обнаруживалось повсюду, то возникал прекрасный повод гневаться на всё то, что в данный момент мешало делу разрушения. Укажите-ка такой факт коллективного бытия, который нельзя считать предпосылкой, проявлением или следствием социального неравенства! А значит, был найден способ заглушать внутренний голос, подсказывающий всякому нормальному человеку, что гнев и злость – чувства нехорошие и недостойные. После этого они стали всячески поощряться и культивироваться, и в конце концов вся российская интеллигенция переполнилась ими до краев. Достаточно было любого намека, чтобы они вспыхнули в душе. Обличители и хулители стали героями эпохи, их уважали, к ним прислушивались, им рукоплескали, за ними шли. Негодование не просто сделалось самым модным умонастроением в кругах образованных людей, но и обрело характер подлинного коллективного психоза. Скажем, Левитан выставил картину «Владимирка». На ней нет ни единого человека, изображено лишь чистое поле, пересечённое дорогой. Но каждый, кто приходил на выставку и смотрел на эту картину, сразу расшифровывал иносказание и загорался ненавистью к самодержавию и желанием его свергнуть. Можно ли сомневаться, что в таких условиях дни России, дворянских балов, губернских ярмарок и крестных ходов были сочтены?

А началось всё гораздо раньше. Когда Россия, вслед за всей Европой, начала отворачиваться от невидимого источника, души её сынов стали оскудевать, мельчать. Люди становились малодушными, и настал момент, когда они оробели перед уродливой, трудной, потной и кровавой стороной жизни, перед её изнанкой. Оробели, а потом возненавидели её, а заодно и всю Россию. «Ах, – ужаснулись они, – как всё это у нас гадко и некрасиво, давайте-ка устроим всё так, чтобы ничего некрасивого не было, чтобы были только лучистые глаза, весёлый смех, бодрые песни, солнечные парки, скользящие по озеру байдарки, благородные поступки, крепкие мышцы, гладкая кожа». «Но возможно ли это?» – спрашивали те, кто сомневался. «Конечно, возможно», – отвечали сомневающимся и в доказательство приводили цитаты из популярных писателей того времени – Чехова и Короленко. Чехов сказал: «В человеке всё должно быть прекрасно – и мысли, и поступки, и лицо, и одежда». Короленко сказал: «Человек создан для счастья, как птица для полёта». Вот и вся аргументация.

Здоровое человеческое общество всегда обладает полнотой, а поэтому в нём, как и в здоровом человеческом теле, содержится всё – и приятное и отталкивающее, и ароматное и зловонное, и гибкое и закостенелое, и изящное и грубое. Без низменного, плохого и даже мерзостного оно простоит так же недолго, как и без возвышенного и хорошего. Это вовсе не значит, что плохое надо приветствовать и внедрять его в общество – оно обладает свойством внедряться туда само, без нашего содействия. Наоборот, с плохим надо беспощадно бороться, и в здоровом обществе такая борьба постоянно и ведётся. Эта борьба есть тоже один из существенных элементов полного набора. Дело именно в полноте, в наличии всех вселенских качеств и категорий. Где нет всего спектра категорий, там нет и прочности. Мы никогда до конца не поймём, в чём состоит конкретная роль неприглядного и некрасивого в кругообороте бытия, но не надо трусливо от него отворачиваться.

А во взаимоотношениях с женщиной мы особенно склонны это делать, безмерно идеализируя эти отношения, в которых на самом деле много низкого, животного.

А я так теперь сказал бы «юноше, обдумывающему житьё»: или принимай суженую вместе с физиологией, либо вообще беги от женщин. Главное – не идеализируй их. Если живописец изобразит на картине только красивых людей и поместит их в обстановку, состоящую только из красивых предметов, то это будет не красота, а красивость, и мы скажем: тут всё какое-то ненастоящее. Но наш-то мир именно настоящий! А это значит, что в нём всегда будут слышаться глухие стенания страждущих и из него всегда будут выглядывать чьи-то пронзающие душу печальные глаза, как выглядывают они из полотен великих мастеров.

Ясное понимание таких вещей называется мудростью. Принятие этих вещей как неизбежного называется мужеством. Соединение мудрости и мужества составляет силу духа. По мере того как сначала верхушка, а потом и средние слои нашего общества становились все более бездуховными, эта сила исчезала. И постепенно Россией овладела утопическая мечта: раз и навсегда избавиться от всего дурного и некрасивого в нашей жизни.

А дальше и пошло, и поехало… Финал славной российской истории настолько банален, что вспоминать его в подробностях нет ни необходимости, ни охоты. А суть его чрезвычайно проста. Поскольку в реальной, а не изображённой на схеме жизни дурное и некрасивое коренится в самом факте реальности этой жизни, то попытка его уничтожения путём разрушения существующего порядка ни к чему не привела. Она даже привела к обратному, так как вместе со сложившимся веками обществом были уничтожены многие компенсирующие механизмы, противостоящие стихийному напору зла. И тогда часть зачинщиков ломки стала сваливать всё на втянутый ими в дело разрушения народ. «Какие у нас всё же варвары, – брезгливо сказали они. – Взяли да испоганили нашу идею!» И уехали жить за границу, как тот басовитый, который призывал как следует помахать дубиной. А те, кто остался, тоже не захотели признаться в своём просчёте и решили постановить декретом, что зла больше нет, а если и есть, то не у нас, а там – во-первых, в капиталистических странах, где вообще настоящий ад, а во-вторых, на некоторых огороженных территориях нашего государства, специально отведенных для являющегося досадным пережитком и уходящего в прошлое зла. Создание особых территорий давало ту выгоду, что, если не смотреть в их сторону, возникало полное впечатление, будто тяготевшее над человечеством зло и вправду побеждено, будто сбылась многовековая мечта передовых умов о торжестве добра и впервые в мировой истории появилось на земле благословенное царство труда, мира, свободы, равенства, братства и счастья, а заодно и гармонического развития личности и стирания граней между умственным трудом и физическим и между городом и деревней. Славься, наш великий народ! Славься, великое учение, приведшее этот великий народ к великому будущему, точнее, к великому настоящему, представляющему собой залог ещё более великого будущего!

Так Россия по живому телу была разрезана на две части – хорошую и плохую. В хорошей части ликующие трудящиеся проходили мимо трибун с кумачёвыми флагами и портретами любимых вождей, а эти любимые вожди махали им сверху ручкой; в плохой части у окошка для выдачи баланды толпились тысячи бритых голов, а снаружи заливались лаем караульные овчарки. В Москве наполняли рабочих и служащих гордостью и оптимизмом стихи Маяковского «Хорошо у нас в стране Советов. Можно жить, работать можно дружно»; на Соловецком острове наводила страх на арестанток бандерша по прозвищу Маруха – хоть уже не самой первой молодости, но ещё очень красивая, с необыкновенным золотистым отливом волос – говорили даже, дворянского происхождения, – водившая шашни с охраной и по своему произволу распределявшая передачи, которые никто не осмеливался от неё утаить, ибо ослушавшихся женщин она собственноручно подвергала жестокой и позорной экзекуции. Между прочим, это было в ТЫСЯЧА ДЕВЯТЬСОТ ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТОМ ГОДУ

Для любой другой страны такая вивисекция означала бы верную смерть.