пока не проваливалась в мир снов, а рука Джаспера обхватывала меня за талию и прижимала к себе.
Я скучаю по этому. Мне так многого не хватает.
По мере того как проходят минуты, скука нарастает, заставляя меня нервничать. Я сажусь, собираю свою копну волос и перекидываю ее через одно плечо, чтобы заплести косу. Я закрепляю ее блестящей сиреневой лентой для волос, подаренной мне Роджером. Но это занимает всего две минуты, и мне снова становится скучно.
Я вздыхаю.
Перегнувшись через матрас, я тянусь за книгой, зная, что едва смогу разобрать слова при таком тусклом освещении.
Чтение помогает, когда мой мозг не хочет отключаться.
Я перечитывала эти книги бесчисленное количество раз, но всегда находила в них что-то новое. Иногда я представляю себя на месте главной героини. Знатной дамой эпохи Регентства, бедной девушкой из маленького городка или русалкой, плывущей в шторм.
Я готова оказаться где угодно, только не здесь.
Но когда переворачивается последняя страница, я возвращаюсь в эту камеру пыток. В эту одинокую, пустую камеру. И в этот момент мне всегда становится хуже.
Я приподнимаюсь, прислоняюсь спиной к стене, и подношу книгу прямо к лицу. Слова расплываются и путаются, пока я пролистываю главу, наполненную эротической сценой.
Нежные ласки, расплавленный жар, пьянящие стоны. Пульсирующие стержни и влажные центры.
Мой нос морщится.
Прикусив губу, я опускаю книгу на колени и поднимаю взгляд.
— Ты скучаешь по сексу?
Долгая пауза.
Чем дольше она тянется, тем больше я сомневаюсь в себе.
Но я не стесняюсь своего вопроса, и не похоже, что мне когда-нибудь придется смотреть в глаза этому мужчине. Что-то подсказывает мне, что он тоже не стесняется.
Наконец он отвечает:
— А ты?
В его тоне есть намек на улыбку. Если бы только он мог проявить свои первоклассные способности по уклонению от ответов, чтобы вытащить нас отсюда.
— Да.
— Продолжай.
— Я читаю сексуальную сцену.
— Как ты читаешь в темноте?
— У меня есть светодиодная лампа, — говорю я ему. — Это лампа для выработки витамина Д — правда, не стеклянная. Теперь я живу здесь, и в моем мире нет солнца.
Цепь Айзека начинает двигаться, когда он приближается к стене, вновь заинтригованный сменой темы. Типичный мужчина.
— Почитай мне.
Я опускаю взгляд на страницы и морщусь, просматривая короткие абзацы, наполненные каменной эрекцией, ноющими ядрами и трепещущей грудью.
Разве груди трепещут?
— Я не знаю. — Захлопнув книгу, я бросаю ее на матрас и откидываюсь назад. — Не думаю, что это твоя чашка чая.
— Мм. А какой, по-твоему, мой любимый?
— С виски или бурбоном. Эти персонажи предпочитают пить чай с теплым нежирным молоком.
Я слышу тихий смешок, доносящийся из-за стены.
— А какой чай любишь ты?
Меня охватывает нерешительность. Я подтягиваю ноги, скрещиваю их и упираюсь головой в стену. Мои щеки вспыхивают, пока я обдумываю ответ.
— Используй свое воображение.
Он отвечает не сразу.
Я уверена, что он сейчас фантазирует обо мне, и от этой мысли у меня учащается сердцебиение.
Я флиртую?
Чувство вины наполняет мою грудь. Я думаю о Джаспере. Его нежных прикосновениях, ласковых объятиях, любви, сочащейся из каждого слова, из каждого мягкого поглаживания его руки. Он лелеял меня. Обожал меня. Но что-то темное, предательское внутри все еще требовало большего.
Я бы отдала все, чтобы снова оказаться в его объятиях и ценить то, что у меня есть.
— Расскажи мне историю, Пчелка.
Голос Айзека становится хриплым, низким, насыщенным подтекстом, что вызывает покалывание внизу живота. Что-то давно умершее, сморщенное и гнилое.
— Готов поспорить, что ты сможешь придумать что-нибудь получше ванильных приключений Алессандры и Чедвика, — добавляет он.
Сглотнув, я притворно обижаюсь.
— Я не буду вести с тобой пошлые разговоры.
— Дико разочаровывает.
В его низком голосе есть поддразнивание, но даже это не избавляет меня от странного чувства, которое пульсирует в груди и животе.
Я ненавижу это.
Я принимаю это.
— Хорошо. — Я сжимаю подол своей ночной рубашки двумя руками и прерывисто выдыхаю. — Была одна девушка. Ее звали… Хлоя.
— Опиши ее.
Нервная энергия течет по моим венам, но не та, что вызывает страх. Не та тревога, которая преследует меня здесь, когда я слушаю крики и страшные стоны, которые эхом разносятся по коридорам и леденят мою кровь.
Это другое… это трепет предвкушения.
— Она известна своими пышными волосами, — говорю я. — В большинстве случаев это просто катастрофа, но ей идет. Она не блондинка, но и не шатенка. Золотисто-русый цвет, я думаю. Ее кудри волнами рассыпаются по спине. Она миниатюрная, но сильная. А глаза у нее голубые.
— Какие голубые?
— Не знаю… просто голубые.
— Итак, она маленькая, у нее не каштановые, но и не светлые волосы и просто голубые глаза. Понятно.
— В твоей интерпретации мои описательные способности звучат очень слабо.
Тихий удар, и я представляю, что он улыбается.
— Продолжай.
Волнение возвращается, я закрываю глаза и выдыхаю через нос.
— Она замужем за замечательным мужчиной. Самым лучшим. Она — его мир, а он — ее. Романтика прямо из сказки.
— Но… — подсказывает Айзек.
— Но она всегда хотела немного большего.
— Хлоя любит извращения.
Я фыркаю, моя кожа пылает.
— Ты постоянно перебиваешь.
— Ты покраснела?
— Нет.
— Покраснела.
— Прекрати пытаться читать меня через стену. — Хлопнув ладонью по перегородке, я тянусь за одеялом, как будто могу скрыть румянец на коже от того, кто меня даже не видит. — Я собираюсь снова попытаться заснуть.
— Ты не можешь. Я уже завелся.
Мои щеки вспыхивают еще жарче, когда я укутываюсь в одеяло, натягивая его до подбородка. Я понятия не имею, что я вообще делаю. Признаваться в своих фантазиях совершенно незнакомому человеку? Да еще и неисправимому.
Я сошла с ума.
Но опять же… я потеряла все остальное.
Что значит потерять что-то еще?
Я снова закрываю глаза и представляю себе Айзека, прислонившегося к стене прямо за моей спиной. Ждущего продолжения.
— Ну… у Хлои было нетрадиционное воспитание. Ее отец умер, когда она была младенцем, оставив после себя новорожденную и мать-одиночку. У ее мамы были мечты, амбиции. Больше всего она любила танцевать. Это был ее любимый способ самовыражения.
Я делаю паузу, ожидая, что он скажет. Но он молчит.
— Ее мать какое-то время работала официанткой, пока низкая зарплата и мизерные чаевые не перестали ее устраивать. Когда Хлое исполнилось семь лет, ее мама сменила работу. — Я тереблю обтрепанный край одеяла, сосредоточившись на торчащих ниточках.
— Она стала стриптизершей.
Он молчит. Слушает.
— Хлоя никогда не обижалась на мать за это. Напротив, она была как бы… вдохновлена. Она равнялась на маму, ценила ее
