Читаем без скачивания Список Шиндлера - Томас Кенилли

В те первые дни июня площадь перед аптекой Панкевича превратилась в сортировочный двор. «Место скорби» – так потом Панкевич неизменно называл эту площадь. Как бы люди ни старались забиться в середину, их в конце концов вытаскивали и, рассортировав по ранжиру, приказывали оставить багаж на месте: «Нет-нет, вам его потом пришлют!» У слепой стены вдоль западной площади тех, кто пытался сопротивляться, и тех, у кого находили в карманах поддельные арийские документы, расстреливали безо всяких объяснений или оправданий перед людьми, сгрудившимися в центре. Оглушительный грохот выстрелов обрывал разговоры и уничтожал последние иллюзии.

И при этом, несмотря на стоны и плач родственников жертв рядом, остальные – потрясенные или отчаянно занятые мыслью, как бы остаться в живых, – казалось, не обращали особого внимания на горы трупов. Как только команда грузчиков-евреев погрузила мертвецов на подъехавшие грузовики, оставшиеся на площади сразу же завели разговоры о том, что их ждет в будущем. И Панкевич слышал от евреев слова, которые весь день раздавались из уст эсэсовцев: «Заверяю вас, мадам, что нас отправят работать. Неужели вы считаете, что нас хотят уничтожить?» И на лицах женщин ясно читалось отчаянное желание верить в эти слова.

Эсэсовцы, не занятые расстрелами у стены, прохаживались в толпе, советуя людям, как лучше крепить ярлычки на чемоданы.

Стоя наверху, в парке Беднарского, Оскар Шиндлер не видел, что происходило на плаца Згоды. Но Панкевич видел все. Ни тот, ни другой никогда прежде не были свидетелями столь бесстрастной жестокости, наполнившей ужасом их сердца. Как и Оскар, Панкевич ощущал рвотные спазмы, в ушах его стоял гул, словно он получил удар по голове. Он был настолько потрясен смешением звуков и атмосферой дикой расправы, что так и не узнал – среди убитых на площади были его друзья: Гебиртиг, автор знаменитой песни «Горит наш городок, горит», и добрый мягкий художник Нейман.

Врачи, задыхаясь, спешили в аптеку, которая находилась в двух кварталах от больницы. Им были нужны бинты, побольше бинтов – раненых подбирали прямо с улиц. Одному из врачей понадобилось рвотное – в толпе несколько десятков человек корчились в судорогах или валялись в бессознательном состоянии, проглотив цианид. Панкевич видел, как инженер, один из тех, кого он знал лично, сунул капсулу в рот, улучив момент, когда его жена отвернулась…

Молодой доктор Идек Шиндель, работавший в больнице гетто на углу Вегерской, услышал от женщины, доставленной в приемный покой и бившейся в истерическом припадке, что эсэсовцы забирают детей. Она сама видела, как малышей вели по Кракузе, и среди них была Геня. Этим утром Шиндель, он был ее опекуном в гетто, оставил девочку под надзором соседей. Родители ее по-прежнему скрывались где-то в сельской местности, надеясь при случае проскользнуть обратно в гетто, пребывание в котором до сегодняшнего дня было менее опасным, чем за его пределами. Этим утром Геня, которая всегда вела себя как самостоятельная личность, вышла из дома вместе с женщиной, собиравшейся отвести ее туда, где она жила с дядей. Там их и задержали. Именно ее растерянную фигурку, спешащую за колонной по Кракузе, – и заметил Оскар Шиндлер сверху из парка.

Сбросив халат и хирургическую маску, доктор Шиндель выскочил на площадь – и сразу же увидел ее: сохраняя полное спокойствие в окружении охранников, она сидела на траве. Доктор Шиндель знал, насколько обманчиво это показное спокойствие, потому что ему не раз приходилось отгонять от нее ночные кошмары…

Он двинулся по периметру площади – и она тоже заметила его.

«Не зови меня, – хотелось крикнуть ему. – Я сам все сделаю». Он не хотел привлекать внимания, это могло плохо кончиться для них обоих. Но все основания для беспокойства исчезли, когда он увидел, как она молчаливо и отрешенно, с непонимающим видом смотрит на него. Он остановился, пораженный жалостью и восхищенный ее хитростью. В свои три года она прекрасно понимала, что не может себе позволить сразу же кинуться к дяде. Она понимала, что стоит только СС увидеть дядю Идека – спасения для них не будет.

Он попытался составить в уме небольшую речь, которую хотел произнести перед рослым обершарфюрером, стоящим около стены экзекуций. Не стоило обращаться к кому-то ниже рангом, да и говорить следовало без особой униженности. Снова взглянув на девочку, он увидел, как в глазах у нее мелькнула тень подозрительности, а затем, с удивительным для постороннего наблюдателя спокойствием, она прошла меж двумя стоящими рядом с ней эсэсовцами и оказалась вне пределов оцепления. Она двигалась с такой болезненной медлительностью, что даже потом, много времени спустя, закрывая глаза, он отчетливо видел ее крохотную фигурку среди леса блестящих эсэсовских сапог…

Никто на площади не обратил на нее внимания. Продолжая невозмутимо играть свою роль, она двинулась к углу, на котором стояла аптека Панкевича, и, завернув за него, скрылась из виду. Доктор Шиндель подавил желание зааплодировать ей: хотя эта сцена заслуживала восхищения аудитории, оно могло оказаться губительным для маленькой актрисы.

Он чувствовал, что не может сразу кинуться за ней, ибо это испортит весь ее замысел. Подавляя порывы своего сердца, он убеждал себя, что инстинкт, который вывел ее с площади невредимой, приведет ее в безопасное место.

Он вернулся в больницу, приняв мучительно решение предоставить девочку на какое-то время себе самой.

А Геня вернулась в ту самую спальню, выходящую на Кракузу, которую делила со своим дядей. Улица совершенно опустела, ибо те, кому удалось спрятаться в укрытиях или за ложными стенками, не давали о себе знать. Войдя в дом, она залезла под кровать.

Возвращаясь вечером домой, Идек увидел на углу улицы эсэсовцев, делавших последний обход. Геня не отреагировала на грохот распахнувшейся двери. Она не ответила ему, и когда он вошел в дом и позвал ее. И только потому, что он знал, где ее искать в хаосе разоренной комнаты, он разглядел ее красные башмачки под пологом кровати.

К тому времени Шиндлер уже ставил лошадь в стойло.

Спустившись с холма, он лишил себя возможности увидеть маленький, но столь значительный триумф девочки в красном – Гени, которая смогла вернуться туда, где эсэсовцы в первый раз нашли ее.

Оказавшись в своем кабинете на фабрике, Оскар наглухо закрыл за собой двери: ему было невыносимо тяжело обсуждать с кем-либо увиденное. И лишь много позже, в выражениях, совершенно несвойственных веселому и раскованному герру Шиндлеру, любимцу всех краковских вечеринок, самому большому моту в Заблоче, в словах, свидетельствовавших, что за его внешностью гуляки и бонвивана скрывается неподкупный судья, он дал понять, каким грузом легли на него события того дня.

– После такого, – сказал он, – ни один мыслящий человек не мог больше закрывать глаза на то, что происходит. И тогда я решил делать все, что в моих силах, дабы нанести поражение этой системе.

Глава 16

СС не покладая рук трудилось в гетто до субботнего вечера. Действовали эсэсовцы с той неуемной энергией, свидетелем которой Оскар был во время экзекуции на улице Кракуза. Действия их трудно было предугадать – и те, кому удавалось спастись в пятницу, попадались им в руки в субботу. Геня осталась в живых благодаря лишь своей не по годам развитой способности хранить молчание и оставаться незамеченной даже в своем красном пальтишке.

У себя наверху, в Заблоче, вспоминая ее фигурку, Оскар не осмеливался поверить, что этот ребенок в красном пережил акцию. Из разговоров с Тоффелем и другими знакомыми из штаб-квартиры на Поморской он знал, что из гетто было вывезено семь тысяч человек. Чиновники из отдела по еврейским делам гестапо высоко оценили результаты чистки. Бумажными крысами с Поморской июньская акция оценивалась как триумфальная.

Информацию такого рода Шиндлер теперь собирал целенаправленно: он уже знал, что общее руководство акцией осуществлял некий Вильгельм Хунде, а непосредственное – оберштурмфюрер СС Отто фон Маллотке. Оскар не вел специального досье, но готовил себя к тому времени, когда сможет дать полный отчет о происходящем – то ли Канарису, то ли всему миру.

Это оказалось легче, чем он предполагал. Пользуясь каждой возможностью, он продолжал расспрашивать. Неопровержимые данные получал он и от контактов с полицией, и от таких проницательных евреев, как Штерн. Со всех концов Польши в гетто просачивались разведывательные данные, часть которых поступала от партизан через аптеку Панкевича. Долек Либескинд, лидер группы сопротивления «Акива Халутц», доставлял информацию из других гетто, которая являлась результатом его официальных поездок с Еврейской Общинной Самопомощью, организацией, которой немцы – поскольку она находилась под определенным покровительством Красного Креста – позволяли существовать.