Вся Англия, правительство, оппозиция, парламент, печать, и обыватель, и король. — Вся Англия единодушная и уже наэлектризованная…
— Тревожное положение, не правда-ли?
Французский посол, совсем один, без ассистентов, был в раздраженном состоянии духа. Французский премьер не приехал: нет человека в Европе, в большей мере обремененного нелепыми и пагубными занятиями, чем французкий премьер. Что-же до Жака Ториньи, сопутствовавшего своему послу, то его значение равнялось нулю.
— Тревожное положение, — милый мой. Вы не находите?
Посол глядел на Жака Ториньи. Но со времени свидания Жака Ториньи с Джэн Грахам и с того мгновения, как Джэн Грахам шепнула ему несколько обнадеживающих слов, — хотя и загадочных, — Жак Ториньи решительно сделался оптимистом.
— Господин посол, — весело ответил он, — нет, я этого не нахожу.
Он прибавил, подумав немного:
— Я совсем не думаю, что вещи примут дурной оборот.
Обнаруживая тем самым свой оптимизм, он думал о волосах мисс Грахам, — таких золотистых.
VIII.
Когда-то, при возникновении войны 1914 года, многие пророки единогласно предсказывали тоном оракула, что «это продлится пять недель, не больше»; это длилось, как всем известно, пять лет, или около того. Позже, когда начался в 1919 году этот мир идеологов à la Вудро Вильсон, — мир настолько не мирный, что гоняя французские войска из Франкфурта в Бармен и из Майнца в Эссен — недавние пророки, ничуть не смущенные, опять принялись за прорицания: как долго продлится этот мир? И во сколько обойдется он человек убитых, раненых и пропавших без вести. И что придет ему на смену, новый ли мир, менее шаткий, новая ли война, менее лицемерная? На этот вопрос пророки разошлись во взглядах и предложено было десять тысяч совершенно различных решений. Но всего забавнее то, что и на этот раз пророки ошиблись. В действительности, иронические боги подготовили для человечества такое логическое заключение, что надо было быть Барухом Спинозой, чтобы к нему прийти.
Вокруг дипломатического стола, весь день 8-го Июня ушел на болтовню. Франко-английская граница, которую надлежало установить, была как-бы заранее проведена природою. И полномочные представители не могли не признать, что с одной стороны Сомма, ставшая большой рекой, дельта которой простиралась от Дюнкирхена до устья Темзы; — что с другой стороны Арон, удлинившийся теперь на двести километров и впадавший в Новый Нормандский Залив, на расстоянии ровно двенадцати лье от того места, которое было раньше островом Вайтом; — и что гора Прекрасного Согласия, которою разделены были обе долины, — составляли в совокупности самую разумную и справедливую естественную границу, которую только можно было установить между Северным Морем и Атлантическим Океаном. Три английских представителя, однако, не желали с этим согласиться под тем благовидным, впрочем, предлогом, что договаривающиеся стороны получили бы при этом не одинаковые части новой земли. И в самом деле, линия Соммы и Аркона присоединяла к Франции двадцать пять тысяч квадратных километров нежданной территории, тогда как на долю Англии приходилось только пятнадцать тысяч. Франция бесспорно оказывалась в выигрыше. Но всякая другая граница носила бы весьма искусственный характер; такова уж была прихоть землетрясения, перед которой бессильны были всякие препирательства.
Все же прения продолжались и становились все острее, потому что французский премьер попрежнему отсутствовал, задержанный в Париже множеством равно непреодолимых препятствий. Имея, таким образом, перед собою одного только посла, герцог Сен-Джемс, сэр Давид Осборн и маркиз Коронель нажимали на все педали, расчитывая на слабость или ошибку своего единственного противника, на ошибку или слабость, которые поставили бы, пожалуй, французского премьера, тотчас-же по его прибытии, перед совершившимся фактом. Посол был человек осторожный, но старый. И Жак Ториньи, которому этикет слишком часто мешал высказаться, не без тревоги стали замечать под конец дня капельки пота, выступавшие по временам на висках разбитого усталостью полномочного представителя Франции.
Но близилась нежданная помощь, и когда в четыре часа пополудни возник инцидент, интересы республики еще не потерпели никакого ущерба.
IX.
Сначала донесся легкий шум, скользящий над землею, как ласточка перед грозой, pianissimo, затем он vires aquirit eundo, наполнил все улицы Лондона, ринувшись вперед, завертевшись вихрем, разразившись громом, и превратился в общий вопль, в массовое crescendo, в мощный хор ужаса и оторопи. Крах 8 июня 1937 года вырвался из стен Stock Exchange и бурно разлился по всей столице и по всем трем королевствам. В мягкий конфликт, происходивший в покоях Foreign Office он влетел, как падает раскаленное ядро в озеро, где кишат большие молчаливые пресмыкающиеся.
— What's the matter?[13] — спросил чрезвычайно сухим тоном английский премьер, когда на его звонок прибежали два курьера.
— Милорд герцог, это на бирже, — проговорил запинаясь один из них, страшно бледный. (Этот человек, разоренный в тот-же миг, покончил с собой несколькими часами позже).
— На бирже? Но что? Какую вы мне скажете глупость?
Другой курьер, более спокойный (он пережил этот крах), объяснил кое-как следующее: еще накануне акции Ламаншского туннеля толчкообразно рухнули; и вслед за этим страшно пошатнулись многие другие ценности. Это бы еще все не беда, но вдруг, между двумя и четырьмя часами дня, всю биржу охватила паника и английские фунты бешено полетели вниз.
— Фунт стерлингов, милорд-герцог, еще в полдень равнялся девяноста семи французским франкам. В три часа — восьмидесяти восьми…
— Вы с ума сошли!
— О, милорд-герцог, это бы еще ничего, но только что на улице его предлагали за восемьдесят один…
Вокруг зеленого сукна воцарилось глубокое молчание. И снаружи, впервые, сквозь заслон, сквозь двойной заслон закрытых окон и обширных садов, донесся крик. Вдали чей-то голос прокричал число, внятно прозвучавшее:
— Seventy four (семьдесят четыре)…
— Господин председатель, — произнес с внезапно просиявшим и даже отдохнувшим лицом французский посол, — я полагаю, что ваша светлость вместе со мною найдете необходимым приостановить заседание… Если фунт стерлингов так упал в столь короткий срок, чуть-ли не на двадцать три франка…
![]()
Крах бурно разливался по всей столице Англии…
Он говорил по-французски в первый раз с самого утра. Английский премьер машинально ответил ему тоже по-французски, и ответил вопросом:
— Пусть бы даже биржа была потрясена столь невероятным финансовым ударом, ваше превосходительство, не делаете-же из этого, надо думать, того заключения…
— Что происшедший третьего дня катаклизм, уничтожив водную преграду, которая разделяла оба наши народа, создает теперь между ними подлинное равенство и что это уже отразилось, весьма логическим образом, на бирже. Конечно, господин премьер. Именно такое делаю я заключение из того… Из того, о чем кричат на улице, и притом так громко кричат, что ваша светлость не можете этого не слышать…
Кричали действительно. И снова крик долетел сквозь сады и сквозь окна:
— Sixty nine (шестьдесят девять)…
Надо отдать справедливость Жаку Ториньи, честолюбивому французу и весьма светскому человеку: он ни на мгновение не пожалел о сотне тысяч фунтов стерлингов дохода, единственною наследницею которого была еще накануне мисс Грахам. Но если называть вещи своими именами, Жак Ториньи любил столь подлинной любовью самое Джэн Грахам, что его не могло особенно занимать количество платьев, которое бы она могла или не могла ввезти в его дом в добавление к себе самой…
Крах бурно разливался по всей столице Англии… 
