не думала целую вечность, никогда по-настоящему не позволяла себе им предаваться. Мы обычно лежали в постели субботним утром, ничего не делая, только болтая и перешучиваясь, обсуждая, что бы мы хотели приготовить на завтрак, пока не наступал полдень. Он все время почесывал мне ноги.
Я скучаю по тем утрам, по тому, каково это — часами купаться в его внимании.
Шон подталкивает мою ногу к центральному подлокотнику, и это слишком просто — позволить ему взять мою лодыжку в руку, чтобы помассировать тыльную сторону пятки.
Вопреки себе, я хихикаю.
— Ты не можешь хватать случайных девушек за лодыжки.
— Только девушек, которых я знаю, понял, — отвечает он, подмигивая, и не могу сдержать смех, который вызывает во мне этот маленький жест.
Я морщусь, делая это, потому что знаю, знаю, знаю, я больше не должна с ним смеяться. Я не могу удержаться, это так легко.
Шон перегибается через подлокотник и, подсунув руку мне под колени, подтягивает их к груди. Все это для того, чтобы получить доступ к задней поверхности моих бедер, и он начинает прокладывать длинные дорожки удовольствия вверх и вниз.
Я даже не могу огрызнуться на него за вторжение в мое личное пространство, у нас все в точности так, как было раньше, и это слишком приятно. Этот засранец и его волшебные пальцы знают все мои слабости.
— О, да, вот так, — почти стону я, откидывая голову назад и закрывая глаза, просто чтобы насладиться этим. Когда снова открываю глаза, чтобы взглянуть на него, именно в этот момент я осознаю, как близко его лицо к моему.
В его темно-карих глазах столько тепла и глубины. Вздыхаю, и это похоже на признание того, что, возможно, я достаточно поверхностна, чтобы позволить хорошенькому личику одурачить меня. Я позволила этому убедить себя, что ради этого стоит страдать. Но дело было не только в чертах лица Шона, дело было в том, что он заставлял меня чувствовать, как он заботился обо мне. Было много вечеров, когда мы засыпали на диване перед телевизором, моя щека прижималась к его ключице, а его рука обнимала меня, рисуя ленивые круги на моем бедре.
Он протягивает руку и заправляет прядь волос мне за ухо, и его пальцы спускаются от моей челюсти к подбородку, и он проводит большим пальцем по моей нижней губе.
Не знаю, является ли чувство, зарождающееся в моей груди, потребностью в нем или в близости, но это ни то, ни другое.
— Элиза, я не хочу оставлять все так, как много лет назад, когда ты не оставила мне выбора, — признается Шон. Каждое слово, которое он подбирает, кажется обдуманным. — Я не хочу, чтобы так мы вспоминали все, что у нас было.
Не могу дышать, глотать или думать. Знаю, о какой боли он говорит, о том, как наш конец затмил все хорошее, что у нас когда-то было. Целую вечность я даже не могла позволить себе вспоминать о хороших вещах с нежностью, только с болью от того, как сильно мне хотелось быть с ним снова.
Слова тихо вырываются из меня.
— Какими ты хочешь нас запомнить?
Его рука на моей ноге сжимается сильнее, пока Шон удерживает мой взгляд, и на краткий миг его глаза опускаются к моему рту. Это похоже на разрешение придвинуться к нему, проникнуть носом в его пространство и прикоснуться губами к его губам.
Хочу. Сделаю. Позволю себе это.
Но его рука перемещается на мою щеку, удерживая на месте. Он не отстраняется, но продолжает прижимать наши лбы друг к другу, наши носы всего на волосок друг от друга.
Несмотря на то, что его хватка сильная, она кажется дрожащей, как будто Шон сдерживает себя. Он делает глубокий вдох, затем медленно выдыхает. Я позволила себе погрузиться в момент с ним, в воспоминания о том, что значит вот так обниматься, чувствовать себя в полной безопасности от всего, что может принести мир.
Несколько мгновений все, что я слышу — стук собственного сердца в ушах, когда он нарушает тишину.
— Вот так.
Он целует меня в лоб, и на секунду я чувствую себя цельной. В считанные секунды все кончено, момент исчез так же быстро, как и появился. Он открывает дверь со стороны водителя, и прохладный порыв воздуха снаружи возвращает меня в настоящее.
Я откидываюсь на пассажирское сиденье и, пока соображаю, как правильно согнуть колени, чтобы перекинуть ноги через центральную консоль, задаюсь вопросом, как ему удалось так легко затащить туда мои ноги. Я не думаю о поцелуе. Клянусь богом, лучше бы я не возбудилась от него. Я пытаюсь не задаваться вопросом, а как Шон… нет. Я не должна даже думать об этом, на самом деле.
Может быть, это и хорошо, что мы не оскверняем машину Лоры. Но также, возможно, она заслуживает этого за то, что сделала.
На самом деле это был не поцелуй, а почти ничто, и все же было похоже на погружение в близость настолько глубокую, что я не могла не ответить на нее.
Шон выходит из машины и потягивается, и, возможно, мне слишком нравится смотреть. Боже, у него всегда были потрясающие руки. И в нем есть такая гибкость, как будто все его суставы немного кошачьи.
Он похож на каждого парня, который был недосягаем, который слишком хорош, чтобы обращать на меня внимание. Но он был моим, ненадолго.
Или, по крайней мере, я так думала, пока не поняла, что на самом деле он никогда таковым не был.
Я смотрю на него слишком долго, и он подходит к машине Лоры с моей стороны. Открывает дверцу и протягивает мне руку, чтобы помочь вылезти. То, как он прислоняется к открытой двери, заставляет все казаться таким простым, непринужденным. Я пару раз моргаю и принимаю его помощь. Не то чтобы она мне была нужна, но, может быть, есть успокоение в том, чтобы чувствовать, как его рука сжимает мою.
И если я продержусь на несколько секунд дольше, чем следовало бы, то буду утешать себя, тем, что делаю все ради чувства завершенности между нами.
Мы заходим в дом Хейзов, и я вижу, что его братья уже в столовой делят пиццу. Лора реквизировала половину пирога с белым соусом, Логан и Эйден уже забрали все кусочки пепперони.
Я слышу Дианну прямо в столовой:
— Лора, не могла бы ты сказать тете Дженни, что она до сих пор не прислала мне ответ на пригласительную открытку. Она не ответила ни на
