— Давай обсудим. А за портсигар спасибо. Я постараюсь его сохранить.
— Положение наше, Иван Федорович, как видишь, не из завидных, — начал я.
— Правильно, — сказал Кудряшов, — но могло быть и хуже. Когда ты выходил из Марьяновского оврага, то разве думал, что идешь на прогулку? Разве предполагал, что здесь не умеют стрелять и фашисты позволят тебе истреблять их танки, громить эшелоны, уничтожать гарнизоны и не посмеют тронуть твоих людей?
— Этого я, Ваня, не думал. Но ты посмотри, как и они нас пощипали.
Кудряшов долго молча смотрел на раскинувшийся перед нами наш временный лагерь. На небольшой поляне в лесу горели костры. Возле них, подставляя к огню негнущиеся, словно деревянные руки, толпились десантники и люди из экипажей в почерневших от грязи и копоти полушубках, у иных с оборванными полами и воротниками, в обгоревших шинелях и ватниках. Многие из них были ранены. Согревшись у огня, они поправляли сбившиеся бинты, помогали друг другу наложить повязку взамен набухшей от крови марли, временно наложенной во время боя на станции.
В центре лагеря, между двумя высокими кострами, доктор Никитин с помощью Варламова и Чечирки спасал тяжело раненых. Он сбросил с себя полушубок и телогрейку и остался в одной гимнастерке. Засучив рукава, быстро и ловко орудовал он блестящими, инструментами, которые ему подавал Варламов, и покрикивал на Чечирку, который запоздал вскипятить воду.
На опушке леса близко друг к другу стояли танки. На иных из них, поблескивая синевой стали, виднелись глубокие шрамы — следы вражеских болванок. Это придавало им еще более грозный вид. Они, устремившись вперед чуть приподнятыми вверх жерлами пушек, готовы были в любую минуту встретить врага. Хотя и уменьшилось число машин, но оставшиеся по-прежнему представляли собою грозную силу. Более закаленными и опытными стали за это короткое время и люди, сидевшие в них. То, что в начале рейда могли сделать два экипажа, теперь, можно было с уверенностью сказать, сделает один.
Забравшись на высокую березу, автоматчик Найденова неотрывно наблюдал в бинокль за местностью.
Кудряшов бросил в снег недокуренную папиросу и сказал:
— Я, дорогой товарищ, по совести признаться, ожидал худшего. Мы прошли уже по тылам врага больше ста километров, а посмотри, — подразделение живет и крепко еще будет воевать! — И Кудряшов обвел рукой занявшие круговую оборону танки. — А без потерь не обойтись. Жертв не имеет тот, кто не воюет, а отсиживается, как наши союзнички, — продолжал Кудряшов.
— Все это правильно, Иван Федорович, — сказал я ему. — Но жалко, до слез жалко товарищей. Мы оставили здесь лучших своих людей: Петрищева, Овчаренко, Петрова и других. И это не все еще. Будут новые жертвы.
— Да, это очень тяжело. Но ты и сам без раздумий отдал бы свою жизнь, если бы потребовало дело, — прервал меня замполит. — Даже погибни мы все здесь в боях с захватчиками, все до одного, — то и тогда гитлеровцы остались бы в большом накладе: наша группа уже уничтожила у них много людей и техники, за каждого погибшего нашего солдата фашисты заплатили полсотней своих. Учти и то, сколько еще будет сохранено жизней наших людей благодаря тому, что теперь по дорогам на передовую противник не сможет перевозить технику и боеприпасы. Ну, а о павших героях не плачут.
Кудряшов взволнованно вынул портсигар и снова закурил.
— Ладно, Иван Федорович. Давай-ка подумаем, как действовать дальше?
Кудряшов внимательно посмотрел на людей, суетившихся возле костров, на Никитина, ползающего на коленях возле раненых, и твердо сказал:
— Раненых, доктора с санитарами и пятнадцать-двадцать автоматчиков предлагаю оставить здесь, в лесу, до подхода наших частей. Остальные должны немедленно прорываться назад, к своим.
— А как знать, что через час после нашего ухода сюда не придут гитлеровцы? — спросил я замполита.
— Знать этого мы не можем, и надо быть готовыми ко всему. Можно лишь надеяться на то, что, отвлеченные преследованием, они не заглянут сюда, и наши люди останутся живы. Если же мы вместе с тяжело ранеными тронемся к передовой, можно с уверенностью сказать, что ни один из них не выдержит пути, а любая задержка принесет нам новые испытания и новые жертвы.
— Хорошо, Иван Федорович, — согласился я, — твои доводы верны. Я думал о том же, но хотел убедиться, что не ошибаюсь., хотел услышать твой всегда ценный для меня совет: Так мы и сделаем.
— Кого думаешь оставлять здесь? — спросил замполит.
— Об этом надо серьезно подумать. Оставлять Решетова или Кобцева нельзя, во-первых, потому, что машины останутся без командиров, а во-вторых, и это главное, они при всей своей решимости для такого дела вряд ли подойдут.
Кудряшов кивнул и сказал:
— Я хотел предложить для этого себя. Думаю, что справлюсь с заданием, сумею сделать все, чтобы спасти людей.
Его предложение меня сперва озадачило. Однако лучшего, конечно, нельзя было и придумать. Беспокоило меня только то, как серьезно раненый человек может взять на себя хлопоты и ответственность за всех, кто здесь остается. Ведь Кудряшов держался на ногах только благодаря своей железной воле коммуниста.
— Ну? Что же ты еще размышляешь? — видя мою нерешительность, спросил он.
— Знаешь, Ваня, — ответил я, — если бы ты был здоров и невредим…
— Я не чувствую себя вышедшим из строя, — перебил меня замполит. — И если, кроме этого довода, других у тебя нет, считаю, что ты обязан для пользы дела оставить меня здесь.
— Хорошо, Иван Федорович, пусть будет так. Только ты дашь мне слово, что сам серьезно станешь лечиться, безоговорочно будешь выполнять все указания Никитина.
— Договорились, — улыбнулся замполит.
Мы вернулись к кострам и прежде всего похоронили погибших. Пять из них были убиты при штурме станции, а один, будучи тяжело раненным, умер в дороге. Среди павших в бою был и наш радист Москвин.
Мы сняли с машин все имевшиеся у нас брезенты и поставили две палатки, одну большую для раненых и вторую, поменьше, для охраны. Оставили часть продовольствия, гранаты, цинга с патронами и один ручной пулемет, в каждую палатку поставили по две печки, необходимые для поддержания тепла и для приготовления пищи.
Все солдаты получили по сто граммов спирта. Согревшиеся и повеселевшие танкисты и десантники попрощались с остающимися товарищами, заняли свои места в фашинах и на броне и тронулись в путь.
Я наметил выход к фронту по маршруту через Комсомольское. В десяти километрах южнее его мы должны были пересечь Житомирское шоссе, выйти на киевскую ветку севернее Самгородка, пересечь железную дорогу на Ровно и двигаться дальше на Ружин, Попельню, Корнин.
