Читаем без скачивания Красная петля - Реджи Нейделсон

– Я понимаю.

– Но не веришь мне.

– Папки Сида у меня, – сказал я.

Толя привстал в кресле.

– Да?

– Можешь взять их. Они у меня дома. Значит, тебе нужна папка о том русском судне? Больше ничего?

– Конечно, – ответил он, но я видел, что не этого он ждал. – Посидишь еще немного?

Толя говорил, поглядывая на стену. Я проследил за его взглядом. Там висела фотография его двадцатилетнего. Он был худощав, в черных кожаных штанах, волосы собраны в хвост на затылке, в руках – «Фендер Стратокастер», словно любимая девушка.

– Привет из Советского Союза, – произнес он без улыбки. – Восьмидесятые. Рок-н-ролл называли «музыкальной чумой», запрещали мне играть, и я даже маленько отдохнул не в самом приятном местечке.

Я знал о его краткой тюремной эпопее; родительские связи помогли его вытащить.

– Как-то ты спросил меня, откуда у меня такие деньги. Сейчас не спрашиваешь, но знать-то хочешь.

– Конечно.

– Я ответил тебе, но ты принял это за шутку, – усмехнулся он. – Я украл их.

18

– У кого же ты их украл?

Толя, налив себе еще стопку скотча, сейчас сидел за столом, вытянув ноги, отбросив рыжие штиблеты из змеиной кожи.

Он невесело усмехнулся.

– Расскажу, если хочешь.

– Валяй.

– Помнишь мою дачу? Домик моих родителей на природе? Помнишь?

Я кивнул. Я помнил этот дом с большим крыльцом, дикий сад, простирающийся до реки, свору псов, рыскающих по округе, Толиного отца, распевающего песенки из американских мюзиклов, мать снующую с подносами из дома и обратно. Помнил мозаичный столик под сенью деревьев, уставленный блюдами: язык с хреном, плов, свиные отбивные, икра. Повсюду горели свечи в стеклянных подсвечниках, мерцали светлячки. Помнил леса, серебристые буки, голоса грибников, возвращающихся с добычей. Я тогда впервые вернулся в Россию, осенью, когда чуть не женился на его кузине. Той ночью на ней была вишневая шаль.

– Хорош ностальгировать, – сказал Толя. – Тогда все было не так. Ты видел лишь фасад, декорацию, театр.

Однажды на родительской даче Толя прозрел: все ерунда, кроме денег. Озарение было громом среди ясного неба. Горбачев ушел, пришел Ельцин, московские дети на вопрос «кем хочешь стать» отвечают «проституткой или крупье», потому что лишь так можно заработать. В новых московских стеклянных отелях он видел, как фарцовщики слизывают соль с пальцев поедая дармовой арахис, ждут, когда иностранцы угостят выпивкой. Он видел рынки, где прилавки ломятся под тяжестью фруктов, мяса, масла, все теперь доступно. За деньги. Есть деньги – все деликатесы твои. Некоторые стояли в очереди у служебного входа кухни гостиницы «Националь» в надежде купить двухдневный торт.

Мафия делила сферы влияния: азербайджанцам – наркотики, грузинам – казино. Росли слухи о крестных отцах и криминальных авторитетах, о схемах быстрого обогащения. Идешь с буржуем в «Тренмос» на гамбургеры, убалтываешь его, заключаешь сделку. По телевизору – американские шоу, и все видят, что можно купить за деньги.

И вот Толя, опираясь на перила крыльца своей дачи, курил вонючую индийскую сигарету – все, что мог себе позволить, – слушал, как играет на пианино отец, и допивал остатки бренди. Родителям хватит пенсии дай бог на неделю. Почти все свои сбережения они отдали какому-то жулику, пообещавшему тысячу процентов и слинявшему из страны.

Толя никогда в жизни не задумывался о деньгах. У него всегда было все, что нужно. Мать – известная актриса, отец – артист и музыкант, друзья – ушлые ребята, знающие Москву и жизнь, умеющие обойти любые правила. И всегда находились деньги на запретную рок-н-рольную пластинку, «рок на ребрах», запись на использованной рентгеновской пленке; так или иначе, он переслушал всю хорошую музыку.

Он с друзьями с сожалением и даже с некоторым презрением взирал на простых ребят, отправлявшихся на войну в Афганистан. Они-то оставались дома, поступали в университет, слушали музыку на квартирниках, тайно хранили фотографии «битлов», вырезанные из западных газет, и гадали, кто из них Джон Леннон.

Наконец Толя устроился диджеем на одну московскую радиостанцию, вещавшую на китайском и представлявшую китайцам русский рок. Никто понятия не имел, что он лопочет, поэтому он лопотал что душе угодно. Он снискал славу фонтана информации, рок-н-рольных новостей, крамольных анекдотов.

И вот он смотрел на заросший сорняками сад, на последнюю уцелевшую псину из отцовской своры косматую дворнягу, развалившуюся на вечернем солнышке. И еще он видел, что дом дышит на ладан. Ставни покосились, петли разболтались, краска облупилась. Мать целыми днями варила вишневое варенье. Толе тридцать лет, у него жена, две дочери и ничего за душой, кроме знания пяти полезных языков и одного бесполезного, украинского. Он по-прежнему ютился в одной квартире с родителями. И был сыт по горло болтовней.

Все болтали. Толины родители, их друзья целыми днями и ночами обсуждали социализм, демократию, театр. Беседовали на кухне после ужина, в барах, сидели ночи напролет в Доме писателя или в Доме кино, разговаривали и напивались. Семьдесят лет никому не дозволялось и рта раскрыть; теперь болтали все, забалтывали страну до смерти. В тот подмосковный вечер под стрекот кузнечиков – словно маленькие человечки в кустах разом заводят часики, эту метафору Толя почерпнул у какого-то английского писателя – он решил, что так недолго и сдохнуть от трепотни.

«Уйду я», – произнес он негромко и выкинул окурок своей паршивой сигареты. Так и поступил – ушел со своей диджейской работы и принялся искать пути к богатству, постигать в Москве азы капитализма.

Народ перебивался, как мог. Одна семья сдала дачу иностранцам. «Мы поставили лиловое биде, – рассказывали они. – Иностранцы это очень ценят». Другой человек основал кооперативный туалет у Красной площади, где можно с комфортом оправиться за пятьдесят копеек. Кто-то продавал старые советские плакаты шведскому коллекционеру. Люди изворачивались по мелочи, на всем стригли купоны. Это не для Толи: его не привлекали ни спекуляция валютой или норковыми шапками, ни сутенерство, ни торговля поддельной икрой.

«Что я вообще знаю про бизнес?» – думал он.

Он заходил в кафетерий отеля «Рэдиссон». Подслушивал беседы. При своем отличном английским завел дружбу поначалу с канадцами, потом с немцами. Это просто. Он понял главное – никто по-настоящему не знает, кому принадлежит газ, нефть, электричество, земля, строения. Никто ни хрена не знает. Раньше все принадлежало государству, но государство развалилось к чертям.

Ему позвонил один друг, семья которого отбывала в Австралию. У них была хорошая квартира в самом центре, в двух шагах от улицы Горького. От Тверской. Прямая магистраль от аэропорта до Красной площади. Удобное место. Ему уже объяснили, что место – это важно. Отлично, подумал он и согласился купить квартиру.

Толя взял взаймы у друзей. Обещал отдать с процентами. Предложил маленькую сделку. Большинство его друзей имели туманное представление, о чем вообще речь, но все знали, что он самый умный, поэтому дали денег. Он купил квартиру. Продал. Наварил. Вернул деньги с процентами.

«Я капиталист, – вдруг решил он как-то раз, бредя по Арбату к недавно открывшемуся «Ирландскому пабу», где можно отведать «Гиннесс». – Я люблю капитализм. Люблю бизнес».

Это так же классно, как рок-н-ролл. Будоражит кровь. Бизнес. Деньги. Но пока он не решался признаться в этом друзьям.

Для него деньги – это удовольствие: покупать вещи, дарить родителям книги и коньяк, отремонтировать дом, прочие радости жизни. Это игра, шалость, плевок в морду той системе, при которой он вырос, при которой не мог читать книги, какие нравятся, играть любимую музыку, разве что втайне. Так он мстил.

В бизнесе он как рыба в воде, но ему нужны кредиторы посолиднее. Теперь он общался с массой западных людей, с журналистами, которые сводили его с бизнесменами. Он играл роль: русский, но деловой, русский, но понимающий Запад, русский, любящий и играющий рок-н-ролл. Ходил в хорошие рестораны, где рассказывал о своей жизни мятежной рок-звезды. Переехал в солидную квартиру. Купил приличную мебель. Приглашал к себе новых западных друзей, они пили водку, ели икру, он ставил старые записи советского рока, жена беседовала с ними о китайской поэзии; дочери-близняшки, Валентина и Маша, выходили в одинаковых халатиках и говорили «хелло».

Толя начал путешествовать. Будто открылась дверь в Страну Чудес. Это полный восторг, будто секс без перерыва, только лучше. Он бывал всюду: Гонконг, Куба, Америка, Франция, Италия, Южная Африка. Ел, пил, наслаждался свободой. И в один прекрасный день понял, что бизнесмен заполнил все его существо.

Толя резко умолк, протянул руку к фотографии, где он был юношей в кожаных штанах и с гитарой, и швырнул ее в мусорный бак; стекло разлетелось вдребезги.