Вероятно, после того мы заезжали снимать еще какую-нибудь дрянь (редко в день выпадала одна только съемка), какие-нибудь паласы или тефалевые сковородки. Когда же ближе к вечеру наша съемочная группа наконец-то вернулась в студию, все ее небольшие площади были пусты и безмолвны. Оператор Митя еще по дороге встретил по-весеннему прыткую дикторшу Надю из отдела новостей, озабоченную поиском помощника для того, чтобы задвинуть в ячейку стеллажа телевизор; да так и ушел с ней, надо думать, задвигать телевизор.
Как обычно утомленные, помятые муторным съемочным днем, мы молча сидели вдвоем со Степаном за колченогими столами друг против друга у обшарпанных желтоватых стен с букетами пыльных поддельных листьев, переводя дух. Крепко воняло застоявшимся табачным дымом, но, казалось, не было сил, чтобы добраться до запечатанной кем-то форточки. Это могло продолжаться сколько угодно долго, и я решился заговорить:
— Ну что, Степан, побывал я у своего соседа, морехода, и все узнал… Не все, может быть, но этого достаточно, чтобы начать…
— Что начать? — непонимающе воззрился на меня Степан.
— Как, что? — в свою очередь удивился я, впрочем, мое удивление не продлилось долго: я прекрасно знал, что в конце рабочего дня бывает очень трудно шевелить мозгами. — Помнишь, мы говорили, что совсем неплохо было бы зафрахтоваться на какое-нибудь судно… Как бы, перемена обстановки, событий… Ну, и подзаработать тоже.
— Да? А, да, помню, говорили.
— В общем я расспросил, что-чего. Сейчас, видимо, не стоит перечислять какие документы нужны, да и… Короче, нужно ехать в Одессу. Можно, конечно, здесь найти контору по найму моряков. Но это будет «река-море», то есть одно лишь Средиземноморье. Только зачем нам эта Италия с Грецией? А чтобы Танзания, Уругвай, Норвегия, — нужно отправляться в настоящий морской порт. Одесса ближе всего. Конечно, во всяком предприятии есть свой риск, так ведь подумай: месяцы между небом и водой, занятные люди, диковинные встречи, муравьеды, наконец…
Я остановился только потому, что слова, вылетавшие из меня, показались мне как-то избыточно насыщены беспутным юношеским одушевлением, которое уж вроде и не к лицу было моему возрасту. Но, если и лучился мой прорвавшийся энтузиазм некоторой дурашливостью, все же представлялся он мне вполне извинительным по причине своей ничем не разбавленной искренности. Степан молчал. Каким-то измятым взглядом он вперился в крышку стола перед собой, на которой устало валялись его короткопалые руки. Это как-то встревожило меня, и я, путаясь в ощущениях, также затонул в интервале молчания. Остановившееся время пахло прокисшим табаком.
— Так что?.. — почему-то вполголоса прохрипел я наконец.
— Что? — откуда-то издалека отозвался Степан. — А, ну да… Все это нормально… Но сейчас у меня, там… надо обои наклеить… И плащ Татьяне… Если визу дадут… Она только кожаный хочет.
— A-а… плащ… Да, плащ, — это вещь такая… нужная… — едва ли не обида набрасывала на меня жгучую сеть, хотя каким, собственно, образом возможно было усмотреть в его отношении ко мне что-то несправедливое, а тем более оскорбительное? — И ремонт с обоями… конечно. Ну, а потом?..
Он поднял на меня очень сосредоточенный, слишком сосредоточенный взгляд, и я с кристальной очевидностью восприял, что одного из нас здесь уже нет. Он был так серьезен, как серьезны животные, как серьезны растения и вся дикая природа, как серьезен компьютер, выведший на монитор «В программе произошла ошибка. Файл будет уничтожен».
— Потом? Знаешь, в этом году, наверное, не получится, — с глубокомысленной растяжкой, но уже вполне уверенно произнес Степан.
— Понятно. Ну, я тогда пошел. Ты домой идешь?
— Да я тут еще это… — скосил он глаза.
— Домой идти не хочется?
— Да не то… Просто…
— Что ж, если просто, — тогда пока! — и я ушел.
Сумрачные бесконечные коридоры вывели меня в конце концов в такой же сумеречный вечерний дворик с косматыми силуэтами елей, уже начавшими выдыхать весну. И тут то ли досада, то ли стыд нескладно разоткровенничавшегося простака вовсе скрутили меня. Возможно, в целях отдохновения сердца стоило попробовать взвыть на проступившую бледно луну, но вместо этого ноги самочинно потащили по блестящему от сырости тротуару. Да так и внесли в телефонную будку. Первым пришел на память номер телефона Алексея Романова. Но телефон его на том конце провода уныло хрипел длинными гудками. Других подходящих номеров мне припомнить не удалось.
Повесив на рычаг тяжеленную трубку, прикованную к аппарату стальной цепью, я вышел из будки. Можно было заглянуть в ближайшую забегаловку и выпить бутылку водки. Можно было пройти к фонарям ближайшего проспекта и найти сердобольную проститутку. Но, поразмыслив, я решил оставить эти средства релаксации Степану, а сам потопал сквозь лиловеющие сумерки куда глаза глядят, на ходу припоминая, что совсем рядом…
Спортивная студия Святослава Вятичева находилась в нескольких сотнях шагов от нашего телегнезда. Через пять минут я уже пересекал небольшой сквер, раскинувшийся перед одноэтажным вытянутым строением, большие прямоугольные окна которого утешающе слали мне сквозь частокол лысых пока тополей свой милостивый желтый свет.
Дежурный дедушка на проходной безмятежно спал, я пересек пустынное гулкое фойе и, пройдя крашенный синей масляной краской коридор, остановился у приоткрытой двери в борцовский зал. В двух метрах от меня вдоль края зеленого татами выстроились в ряд разновидные шлепанцы, а далее, по зеленому полю, бегало, выкамаривая несусветные танцы, добрых две дюжины босоногих людей в белых кимоно. Только я собрался раскрыть дверь пошире, как в зале прозвучал командирский клич:
— Матэ!
И вся команда «танцоров» послушливо устремилась к краю татами, где и расселась в рядок на коленках. В центр зала вышел сам Святослав Вятичев. О, в белом кимоно и широченных черных хаками с бойцовской выправкой он гляделся просто роскошно!
— Еще раз напоминаю: нам важно научиться управлять энергией нападения, а не противопоставлять противнику свою силу. На сильного всегда найдется еще более сильный. Не забывайте: вода течет, вода не с кем не борется, но вода всех побеждает, — не без пафоса заплетал слова Святослав. — На сегодняшней же тренировке особенное внимание мы обращаем на перемещение. В айкидо, можно сказать, вообще, главное ноги, а не руки. Руки могут быть даже связаны. Айкидо — прежде всего защита. А защита — это уход. Магомет!
Темноволосый дюжий детина поднялся со своего места и приблизился к тренеру.
— Сегодня мы занимаемся только шихо наге, — продолжал Святослав. — Магомет, ай ханми катате тори!
По этой команде чернокудрый Магомет порывисто схватил учителя за руку, а тот, как-то хитро извернувшись, переадресовал направление того порыва, так что нападающий как бы своей собственной волей влип в пол. Причем все это произошло точно в замедленной съемке.
— Вы сами видите, — комментировал свои действия тренер, — чем активнее, чем сильнее противник, тем легче им управлять. Смотрите еще раз.
Следующий показ фиксировал каждую фазу движения, как в стробированном видео.
— Делаем на пяточках тэнкай, проходим под рукой… Обратите внимание: проходя у него под рукой мое плечо касается его плеча.
После шестого показа на несчастном Магомете, который всякий раз звонко шлепался на татами, Святослав наконец оставил подопытного, и отойдя скомандовал:
— Хаджи мэ!
Тотчас же группа засыпала все свободное пространство зала, все разбились на пары и принялись истово овладевать великим искусством координации, — грохот то и дело падающих тел затопил все пространство. Вятичев же бродил между усердными своими учениками, гордый, как фазан, что-то подсказывая то одному, то другому.
— Ира, ты так руку ему сломаешь!
— Егор, падая, подгибай ногу. Страхуйте себя от травм!
И вот наконец приметил меня, стоящего в дверях.
— Вы что-то хотели? — без особой теплоты в голосе поинтересовался он.
— Да, Вятичев, не сказать, что ты избыточно любезен.
— Тимур! Это ты?! — расплылся он в яркой улыбке, устремляясь ко мне, протягивая на ходу руку для приветствия. — А я смотрю, стоит какой-то остолоп пытливый. Что это за кепка на тебе?
— Отличная кепка, кожаная, чем она тебе не нравится? — зачем-то сурово отвечал я, чувствуя, как оттаиваю от направленной на меня человеческой улыбки. — Я, может, записываться к тебе пришел, в японцы.
— Прекрасно! Давно пора, — продолжал улыбаться Святослав, а за его спиной грохотали то и знай падающие ученики. — Десять баксов в месяц, — и на этот срок ты почти японец.
— Фу! Какое дерьмо, Слава! — не удержался я. — И ты уже, как какая-то тупоголовая шлюха, сразу заговариваешь о деньгах.
