Читаем без скачивания Попаданка. Хозяйка последней станции - Лилия Тимолаева
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
— Хорошо, — сказала я. — Но есть условие.
— Какое?
— Люди станции не должны чувствовать, что от них снова скрывают всё. Мы не объявляем про тоннель на площади, но бытовую часть делаем открыто: касса, стол находок, долги, крыша, ключи, работа. Если люди начнут думать, что мы с вами заперлись и что-то делим под платформой, к вечеру слухи сделают за Крамма половину работы.
— Согласен.
Так просто?
Я, кажется, даже моргнула.
— Вы согласны?
— Вы правы.
Очень опасный мужчина. Сначала держит тебя под подозрением, потом не спорит там, где мог бы спорить из гордости. С такими трудно. С ними нельзя удобно злиться.
— Тогда первое открытое действие, — сказала я. — Возвращаем деньги.
— Какие деньги? — спросил Тимон.
— Те, что остались под платформой. Не всё ушло дальше. Там были монеты на полу и в коробе следы. Мы составим акт, поднимем найденное, внесём в кассовую книгу. Люди должны увидеть: станция не только забирает, она возвращает, если её правильно спросить.
Остен кивнул.
— Разумно. Но поднимать будем только то, что лежит в расчётном хранилище. В тоннель без подготовки не идём.
— Согласна.
— И у люка ставим охрану.
— Рен?
— Рен и один местный, которому доверяет станция.
— Марта?
— Марта нужна у расписания, — сказала я. — Тимон — у багажа. Агата — у людей. Селма — у кассы. Пахома нельзя. Злата...
Злата услышала своё имя и подошла ближе.
— Я посижу у люка, — сказала она.
— Нет, — сразу произнес Остен.
Злата выдержала его взгляд.
— Мой муж ушёл через станцию, которую все боялись спрашивать. Я не пойду в тоннель. Я просто посижу у люка и буду видеть, кто к нему подходит. Люди мне поверят быстрее, чем вашему стражнику.
Остен хотел отказать. Я видела это по тому, как он едва заметно напрягся. Но потом он перевёл внимание на меня.
Снова выбор, хозяйка.
— Злата будет у люка днём, — сказала я. — Рядом с Реном. Ночью — Рен и второй стражник. Каждые два часа Марта вносит отметку в журнал.
— Принято, — сказала Марта.
Главная доска расписания над кассой неожиданно щёлкнула.
На ней появилась короткая строка:
«Доступ ограничен. Хозяйка внесла порядок».
Я выдохнула.
— Спасибо.
— С доской не надо разговаривать при людях, — пробормотал Тимон. — Она потом важничает.
— Пусть важничает, если помогает.
Агата из буфета крикнула:
— Если доска начнёт просить отдельную кружку, платить будете из своих!
И зал впервые за день ответил не шёпотом, не испугом, а нервным смешком.
Это было мало. Очень мало. Но после тоннеля для тех, кого не было, даже такой смешок казался возвращением воздуха.
День распался на работу.
Мы поднимали деньги из старого хранилища. Делали это открыто, при свидетелях, без красивых жестов. Тимон спускался на нижнюю площадку вместе с Реном и Мартыным фонарём, собирал монеты только в пределах расчётного короба и у стены, не приближаясь к развилке. Марта считала. Селма принимала в кассу. Я записывала. Остен ставил ревизорские отметки. Агата кормила людей горячим и ругалась, что станция возвращает деньги грязными, а отмывать репутацию всё равно ей.
К полудню кассовая книга показала первую настоящую сумму.
Не богатство. Но больше, чем четырнадцать серебряных и восемь медных. Достаточно, чтобы заплатить Феде и Рику за дрова, купить материалы для временной заплаты на крыше, оплатить Агате часть пропавших припасов, а главное — показать всем: деньги у станции были. Их просто уводили.
Селма, когда кассовая книга написала под итогом «сверено», заплакала беззвучно. Не громко, не театрально. Просто стояла над страницей, и слёзы падали на край стола.
Агата подошла, сунула ей в руки кружку с горячим питьём.
— Держи. И не капай на книгу, а то ещё решит, что это новая форма оплаты.
Селма всхлипнула и вдруг рассмеялась.
Я отвернулась к окну, чтобы не смущать её. И поймала взгляд Остена.
Он стоял у следственного стола, держа в руках обрывок безымянного списка. На этот раз он не оценивал меня как обвиняемую. Не проверял, где я могу солгать. Он смотрел так, словно впервые увидел, что вокруг моего чужого имени есть не только подозрения, но и работа, которую я делаю, не зная, выдержу ли сама.
Это длилось недолго.
Потом он снова стал ревизором.
— Вечером я отправлю закрытое сообщение своему человеку на северном узле, — сказал он, подходя ко мне. — Не в столицу. На границу. Запрошу старые отчёты по третьему северному рейсу и списки исчезнувших грузов.
— Без упоминания тоннеля?
— Скажу о проверке кассового хода. Этого достаточно.
— А если сообщение перехватят?
— Поэтому оно уйдёт не обычным путём.
Я решила не уточнять, сколько у князя-пограничника существует необычных путей. Пусть у каждого будут свои тайны. Мои, например, включали билет с пунктом «Дом» и тот факт, что я вообще не из этого мира.
К вечеру станция изменилась.
Не внешне. Крыша всё ещё текла, окна всё ещё были в инее, первая платформа хранила следы люка, а третья так и не показывалась. Но внутри стало иначе. Люди двигались с целью. Федя и Рик таскали доски для временной заплаты. Селма переписывала кассовые итоги. Тимон сортировал вещи, бормоча с чемоданами так, словно всю жизнь их воспитывал. Агата в буфете установила правило: кто хочет греться у печи, тот сначала пишет в журнал, чем может помочь станции. Печь, кажется, поддержала эту политику и грела только тех, кто приходил с делом.
Я наконец добралась до своей комнаты уже в темноте.
Комната была маленькая, с узкой кроватью, столом, тазом у окна и моим зелёным сундуком у стены. Сундук при моём появлении щёлкнул замками — не угрожающе, скорее деловито. Я присела рядом, открыла его ключом с зелёным камешком и достала шкатулку с письмами.
Серую ленту я не развязала.
Я устала так, что даже мысли цеплялись друг за друга с трудом, и всё же боялась не усталости. Боялась писем — тех самых, которые могли рассказать о настоящей Наяре больше, чем я была готова принять.
Пока я держалась за действие: списки, кассу, тоннель, людей. Письма могли ударить в то место, где ещё жила Таисия Рель и где всё ещё пахло моим подъездом после дождя.
Я закрыла шкатулку.
Из внутреннего кармана достала билет.
Пункт назначения: Дом.
Серебряная линия на краю сегодня была холоднее, чем прежде. Или это я стала холоднее внутри.
— Ну что? — спросила я у билета. — Это он?
