Читаем без скачивания Бессердечная Аманда - Юрек Бекер

Они сказали, что мне, вероятно, не нужно объяснять причину предстоящего разговора. Я ответил: по — видимому, речь пойдет о правонарушении. Они подтвердили правильность моей догадки. Обе стороны сообщили друг другу, в чем, по их мнению, заключается это правонарушение, но это была всего лишь маленькая разминка. Когда я поинтересовался, верно ли я понял, что издательство «Элленройтер» прислало им мою рукопись на одобрение, мне ответили, что я не осознал всей серьезности положения. Кто — то сделал какую-то пометку в блокноте, кто-то закурил трубку. Я сказал, что очень сожалею, но в таком маленьком помещении предпочел бы обойтись без табачного дыма (что было скорее выражением моего настроения, чем правдой). Они открыли окно. Они явно имели поручение попытаться договориться со мной по-хорошему.

Неужели я действительно из-за одного-единственного, вполне возможно, ошибочного решения своего издательства готов сжечь за собой все мосты и перейти на сторону врага, спросили меня. Я ответил, что меня чрезвычайно заинтересовали слова «ошибочное решение»; если уважаемые коллеги могут поручиться, что издательство изменит свою позицию, то тему нашей дискуссии можно считать исчерпанной. Короткая пауза; представители противной стороны обменялись серьезными взглядами и ответствовали, что нам не следовало бы начинать разговор с шантажа. Благосклонность их быстро кончилась, разговор принял более грубый характер (например, меня спросили: неужели сомнительное удовольствие вызвать у наших врагов маленький дешевый резонанс мне и вправду дороже всех знаков признания и заботы, в которых у меня здесь не было недостатка?), никому из них так и не пришло в голову ничего нового. Я не хочу долго мусолить этот эпизод — это Аманде захотелось подробностей, а в новелле он вообще не упоминался. В конце концов я, не спрашивая позволения, взял со стола свою рукопись и конверт и удалился со словами: «Если господа пожелают продолжить знакомство с рукописью — в подвале издательства должны быть еще две копии». Уходя, я чувствовал спиной гневные взгляды своих собеседников.

Через год после развода Луизы Рудольф осторожно завел разговор о женитьбе. Впрочем, осторожность эта была очень относительна: он, конечно, мог незаметно «подкрасться» к опасной теме, сделав вид, что совершенно случайно заговорил об этом, но рано или поздно ключевое слово «замуж» должно было быть произнесено, и оно прозвучало бы достаточно откровенно. Едва успев произнести его, он почувствовал, что напрасно задал свой вопрос. Луиза сначала посмотрела на него, как на некий надоевший источник раздражения, потом тихо вздохнула, взяла его за руку и наконец раскрыла рот для ответа. Но он не дал ей ответить: он попросил ее не торопиться, подождать с отказом до следующей попытки; на сегодня же он снимает свой вопрос с повестки дня. Луиза даже не старалась скрыть свое облегчение. Она поцеловала Рудольфа в награду за его кротость и, похоже, не подумала о том, что могла обидеть его. Проклятый возраст, подумал он. Другой причины ее нежелания он себе представить не мог. Полночи он, не смыкая глаз, смотрел на спящую Луизу и сходил с ума от мучительного вопроса: почему она вышла замуж за отца Генриетты, эту человекообразную обезьяну, а его отвергала?

Через несколько дней Луиза заметила изменения в его поведении, которые она назвала «болезнью органа веселья», — она сказала, что так же как некоторые люди вдруг ни с того ни с сего теряют всякий интерес к самим себе и перестают мыться, так и он вдруг перестал радоваться. Он не радовался ничему — ни бурной ночи любви, ни вкусной пище, которую она ему готовила (а ведь он знает, как страстно она любит готовить!), ни смешным словам и выражениям Генриетты, ни даже своим собственным удачам за письменным столом. А поскольку причина этого для нее не тайна, она все же решила лишить его удовольствия ждать ответа до следующего предложения руки и сердца.

Если он по-прежнему настаивает на этом, начала Луиза, она немедленно выйдет за него замуж. Если ему так хочется быть женатым на женщине, которая предпочла бы остаться незамужней, — пожалуйста. Тот год, что она прожила с ним, — самое приятное и беззаботное время за всю ее взрослую жизнь; в сущности, даже за всю ее жизнь. То есть причина ее нежелания вовсе не в нем. И у нее достаточно фантазии, чтобы представить себе, что бывают более счастливые браки, чем тот, который остался в ее прошлой жизни. Она не видит никаких препятствий для их женитьбы, которые он, Рудольф, не мог бы легко устранить. (Рудольфу хотелось вставить: я и сам знаю, что не могу устранить нашу разницу в возрасте.) Проблема заключается только в ней самой. Если он еще не успел заметить этого, то она должна сообщить ему, что у нее много претензий к себе самой. С одной стороны, она честолюбива и никогда не смирилась бы с отсутствием признания или хотя бы перспективы этого признания в будущем, с другой стороны, ей катастрофически не хватает энергии, внутренних импульсов, она совершенно не умеет трудиться. Иногда она с тревогой думает о том, что, может быть, эта ее вялость, отсутствие решимости в осуществлении своих планов — не столько лень (это было бы еще полбеды, с этим еще можно как-то бороться), сколько бездарность. Разобраться в этом и есть ее главная задача ближайшего будущего. Ей уже двадцать семь лет, а она до сих пор не знает, кем или чем станет. Если она выйдет за него замуж, ответа на этот вопрос долго искать не придется: она станет его женой.

С ним так легко расслабляться и плыть по течению и не иметь другого занятия, как просто жить с ним бок о бок; в сущности, она это уже и делает. Но пока ей еще удается держать проблему в поле зрения и противиться самоустранению, она пока еще не оставила попытки обрести более интересную биографию, хотя, глядя на нее со стороны, этого, наверное, не скажешь. Она имеет в виду не какую-то отдельную от него жизнь, а просто внутреннюю независимость, своеобразие ее внутреннего мира. В один прекрасный день она найдет свое призвание (она наверняка употребила какое-то другое слово), и это необязательно должно быть сочинительство, она еще пока не решила. И уж если ей суждено когда-нибудь сложить оружие и поставить на себе крест, то хотелось бы по крайней мере оттянуть этот момент как можно больше: с возрастом разочарование в себе переживается не так болезненно, как в молодости. И ей не представить себе человека, рядом с которым это разочарование было бы легче перенести, чем с ним. Иногда — как это ни парадоксально звучит — ей даже хочется, чтобы этот момент поскорее наступил. Так что он должен воспринимать ее слова не только как слишком сложную мотивировку ее сопротивления, но одновременно и как объяснение в любви.

У Рудольфа немного отлегло от сердца. Он поверил в то, что она ему говорила; то есть он не чувствовал себя введенным в заблуждение, но ее слова показались ему довольно наивными. Что ей мешало разбираться в себе и выяснять, какими талантами и возможностями она обладает, будучи его женой? Опасение, что он будет доминировать? Что ей говорило о том, что после женитьбы он вдруг ни с того ни с сего проявит качества, которые до этого скрывал? До сих пор, как ему казалось, тон у них как раз задавала Луиза. Она определяла, когда нужно идти в гости или в ресторан, когда ехать за покупками, какую телевизионную передачу смотреть, что ему надевать, каких знакомых больше не следует приглашать. Или, может быть, то, что он время от времени позволял себе дерзость высказывать точку зрения, отличную от ее мнения (разумеется, со всей осторожностью), она расценила как мелочную опеку? Он не ставил никаких условий, никогда не звал ее, если ему казалось, что она хочет побыть одна, он считал свою заботу о ее содержании чем-то само собой разумеющимся и ни разу даже не заикнулся об этом. Когда он оказывал на нее давление?

Вдоволь наглотавшись своей досады — этой едкой смеси из понимания и раздражения, — он вспомнил, что подобные жалобы уже слышал от двух своих бывших жен: рядом с ним, видите ли, превращаешься в нуль. Он никогда не принимал их всерьез, так как не понимал, каким образом он мог отрицательно повлиять на их карьеры. (Предыстория Рудольфа в новелле почти не упоминается, у меня же дело обстояло так: одна жена была танцовщицей и балетмейстершей и осталась ею до конца нашей совместной жизни, с той лишь разницей, что при разводе она была на девять лет старше; другая была королевой празднолюбия, она никогда не имела никакой профессии — ни до, ни после меня — и, по — видимому, не могла простить мне того, что я не волшебник и не наколдовал ей никакой специальности.) Хотя опасения Луизы не показались ему более понятными, чем те, что ему приходилось слышать раньше, его смутила регулярность, с которой он внушал подобные опасения. На этот раз они ни в коем случае не должны были привести к разрыву: разрыв с Луизой стал бы первым настоящим несчастьем в его жизни (так он думал в то время). На этот раз он должен был во что бы то ни стало предотвратить опасность, от которой уже дважды отмахивался как от бредовой фантазии (а его уже опять начинала мучить подобная навязчивая идея) и последствия которой он не мог представлять себе без ужаса. Но как предоставить больше свободы человеку, уже пользующемуся всеми правами и свободами?