причину этого чудовищного несчастья.
Как по мне, людей с таким мышлением нужно сдавать в пансионат младшим Бишигам. Прямо скажем, если бы это действительно было принято в нашем несовершенном обществе, мы бы уже давно озолотились и выстроили на острове огромный сияющий дворец, с цветущими садами и апельсиновыми деревьями.
С Ливи они, конечно, были бы прекрасной парой.
Пока папа ещё был Бишигом, мы жили отдельно, в двухэтажных квартирах на Ясеневой улице, и вели пристойную социальную жизнь. По всякому удобному случаю нас с сестрой обряжали в дурацкие платья, которые прилично надеть на выход юной колдунье, а Ливи каждый раз устраивала маленький скандал о том, как они ей не нравятся.
Платья были ужасные. Я вообще терпеть не могу юбки; а традиционные колдовские и вовсе были придуманы, кажется, для того, чтобы показать окружающим: вот эта прекрасная дева может целыми днями стоять, как палка, и ничегошеньки больше не делать, потому что в таких одёжках даже сесть может быть затруднительно. По старой моде приняты жёсткие рубленые силуэты на китовом усе, и стоячие высокие воротники, в которых чувствуешь себя, как загнанная в шоры лошадь, и кольца металлических обручей на талии, и высокие-высокие причёски, внутрь которых для объёма вставляют губку.
Старые наряды для мужчин, справедливости ради, ничем не лучше: обтягивающие гладкие колготки и пышные дутые шортики. Взрослые сейчас такое, конечно, не носят, а для юных, только-только выведенных в общество колдунов считается правильным почтить наследие предков.
И правда, конечно, в том, что, как бы ни были ужасны платья, — их положено носить, и надеть на праздник что-нибудь попроще — значит навлечь позор и на бедную маму, которая так старается поддерживать репутацию Рода Бишиг, и на предков, и на себя. Поэтому как бы Ливи ни плакала, в конце концов её тоже запихивали в тканевый кокон, а на голове ей начёсывали утыканную ювелирными шпильками башню.
Я младше Ливи, но даже тогда её тактика казалась мне глупостью. Это было детское поведение, продиктованное безответственностью, а ещё — загодя проигранный бой.
Когда папа перестал быть Бишигом, мама подала на развод. Это был ужасный скандал, едва ли не громче чернокнижия; на публичном процессе она говорила слова, которые вообще никогда не должны были быть сказаны, и их отголоски всё ещё иногда меня догоняют. Получив бумаги, Йоцефи Бранги села на ближайший поезд и уехала с одним чемоданом на побережье, а оттуда — на родной остров.
Тогда Ливи опять плакала, хотя это было, конечно, ещё бесполезнее, чем с платьями; Ливи рыдала и размазывала сопли по лицу, а я сидела и смотрела телевизор. Когда приехала бабушка, мне пришлось собирать вещи за нас обеих, потому что сестра всё так же продолжала истерить и биться головой об пол.
Словом, я не люблю пустые слёзы. И публичные проявления непристойных эмоций — тоже: какие бы чувства у меня не вызывал дорогой супруг, они не должны быть показаны в обществе.
Как бы сильно ему ни было на меня наплевать, этого тоже никто не должен видеть.
И я надеялась, наверное, что у Ёши есть хоть сколько-нибудь ума, и что он будет настроен в этом на сотрудничество. В конце концов, ведь ему, наверное, тоже не нужен безобразный скандал? И Род Бишигов теперь — его Род; это и его предки тоже; это его кровь, и как он может не слышать её голос?
Увы, пришла пора признать: мой дорогой супруг, похоже, не способен даже сделать вид, будто ему есть до меня и чести Рода какое-нибудь дело. Он глух и ко мне, и к букве брачного договора, и к шёпоту совести. Не стоит надеяться, что какое-то здравомыслие ещё в нём живо.
Поэтому, получив приглашение на День Королей, я уже не пыталась ни разговаривать, ни уговаривать, ни даже договариваться. Я пришла в мастерскую, где Ёши мучил очередной липовый брусок, и сказала:
— Восьмого февраля вы будете сопровождать меня на празднике.
— Добрый вечер, Пенелопа, — спокойно отозвался он, не опуская инструмента.
— Вы будете трезвы, — продолжала я, сверля взглядом безмятежный затылок, — прилично одеты и принесёте лампаду. Вы подадите мне руку при выходе из машины и будете рядом не меньше половины вечера. Никаких танцев, никаких непристойностей, никаких скандалов. Это ясно?
— Предельно ясно, Пенелопа.
— Вы будете улыбаться. И излучать радость от женитьбы.
— Как скажете, Пенелопа.
Он так и не обернулся. Резак порхал над фигуркой: это было, кажется, какое-то животное, но в резких контурах расчерченного карандашом бруска пока было не понять, какое.
— Я рассчитываю на ваше благоразумие, — припечатала я.
И, прежде чем хлопнуть дверью, услышала безмятежное:
— Хорошего дня, Пенелопа.
Честно сказать, на самом деле тот день был решительно плох, да и вся неделя — не лучше. Я была отчего-то всё время зла, некрасиво сорвалась на Ксанифа, без предупреждения дала студентам контрольную с убийственными задачами, и даже в мастерской у меня всё валилось из рук, — хорошо, что мирный Ларион реагировал на всё философски и бормотал только «аккуратнее, мастер Пенелопа» и «давайте я, мастер Пенелопа».
Виноват в этом всём был, разумеется, Ёши. Мы с ним практически не виделись, зато каждая из этих встреч вбивала мне новый гвоздь в основание черепа.
Мне было толком нечего ему предъявить: он был неукоснительно вежлив, легко отзывался на просьбы передать соль, не выставлял в доме похабщины и даже своих зайцев забрал из ванны и дел не знаю куда. Вместе с тем в каждом его жесте сквозила незаинтересованность, постепенно переходящая в пренебрежение; она звенела в воздухе и жалила оскорбительностью.
А по ночам, — о, по ночам я смотрела его сны, в которых он бесконечно рисовал прекрасную лунную, целовал её руки и перебирал её волосы, и в тех снах играли светом полотна шёлка.
Словом, я ненавидела Ёши и весь мир; ничего удивительного, что в салоне бедная девочка-сотрудница сбледнула лицом, только завидев меня.
— Мне нужно стать красивой, — мрачно сказала я. Горгульи остались на улице, у дверей, и Крошка руками-ножницами собирала с порожка свежий снег, а Бульдог сидел совершенно неподвижно, отчего становился похож на уродливую скульптуру. — Пенелопа Бишиг, запись на четыре часа.
Девочка нашла в себе силы профессионально улыбнуться. Она была, как положено в таких местах, совершенной во всех отношениях: белоснежные зубы, уложенные локоны, стрелки чулков по линейке, и даже светлый твидовый костюм сидел на ней идеально, как на манекене.
В салоне продавали одежду, по большей части — по лунной моде, из-за чего вся рецепция была завешена пышными полупрозрачными тканями
