У МГБ, с моей точки зрения, имелась и другая очень важная причина согласиться на новое назначение Бланта, совершенно не связанное с надеждой на ценную информацию, основанную на его дружбе с королем. Дело в том, что Блант был не обычным агентом, а выдающимся ученым-искусствоведом, чьи труды становились известны всему миру. Такой специалист просто не мог работать в рамках контрразведки: это было бы нелепо и даже подозрительно. Если бы Блант остался в МИ-5 после войны, когда каждый знал, что он всей душой стремится к любимой работе, это вызвало бы лишь явное недоумение.
Тем более что во всех сообщениях, которые мы получали от «Генри», а потом от Кретина в 1945 году, говорилось, что Блант находится в состоянии крайнего нервного переутомления и рискует «расколоться». Нечего и говорить, что такая серьезная угроза висела над каждым человеком, занятым в разведке, а тем более над Блантом.
Во время войны он оказывал нам бесценную помощь. Без малейшего преувеличения могу сказать, что за годы своей работы Блант предоставил нам буквально тысячи документов. Он помог изменить весь ход войны, и, благодаря ему, была спасена жизнь десяткам тысяч советских солдат. Но бесконечно это продолжаться не могло.
Так что Центр оставил Энтони Бланта в покое. Мы больше не требовали от него услуг и дали ему возможность обратиться к мирным занятиям. В 1947 году, не снимая с него обязанности хранителя королевских картин, Бланта назначили директором чрезвычайно престижного Института Куртольда, специализирующегося на изучении истории искусств. Блант поделился с ним блеском своей мировой славы.
Джон Кэрнкросс («Карел») демобилизовался в 1945 году и вернулся на работу в министерство финансов. Связи с МГБ он не порвал, хотя его натянутые отношения с Миловзоровым — новым связным после отъезда «Крешина» — привели к тому, что мы стали получать от него все меньше и меньше материала.
В 1947 году начальство решило откомандировать меня в Лондон, чтобы на месте обрабатывать материал, поставляемый нашими английскими агентами. За истекшие четыре года я стал в нашем отделе главным экспертом по работе с агентами, которых в МГБ любовно называли «кембриджской пятеркой». Более того, я хорошо овладел стилем работы министерства иностранных дел и быстро переводил сотни депеш, ежемесячно доставляемых нам.
В то время у МГБ оставалось мало активных разведчиков за границей. Многие были расстреляны до войны во время сталинских чисток, а новых отправлять побаивались из-за участившихся случаев невозвращения на родину. Большинство оперативников работало в Москве, и те немногие, которые находились за рубежом, несли на себе такой непомерный груз, что иногда не выдерживали напряжения. Они все только и думали о том, как бы поскорее вернуться домой, хотя условия жизни в Советском Союзе особого блаженства не сулили. Это была чисто русская тоска по дому, и наше начальство хорошо это понимало. Следовало их возвращать, но нужно было и подыскивать замену.
На вопрос, согласен ли я работать в Лондоне, я сразу же ответил утвердительно. Коген сказал, что из-за возражения МИДа мне не дадут дипломатического прикрытия, и я официально буду работать шифровальщиком. Не больно-то престижно, но другого выхода не было: в то время отношения между МГБ и МИДом стали довольно-таки натянутыми. Если Центральный Комитет приказывал выдать кому-либо из наших сотрудников дипломатический паспорт, дипломаты распоряжение выполняли, нос явным неудовольствием. Надо, правда, сказать, что все это не относилось к нашему послу в Лондоне Георгию Николаевичу Зарубину. Отношения с ним у МГБ были отличными.
Мое руководство сумело решить большую часть проблем в связи с моей поездкой в Лондон, но не все складывалось просто. Во-первых, шифровальщику не положено было знать английского языка и следовательно мне надлежало скрывать свое знание от сотрудников посольства. Во-вторых, я не мог отправиться в город в одиночку, потому что шифровальщикам разрешалось ходить вместе по двое или по трое, чтобы приглядывать друг за другом. Кроме того, они представляли собой весьма соблазнительную добычу для английской разведки. И, наконец, в-третьих, им запрещалось контактировать с иностранцами, а это отнюдь не облегчало моей работы. Но я был молод, и все эти препятствия казались мне пустяками. Я решил для себя, что преодолею все трудности, как только попаду в Лондон.
Итак, я отправился в британскую столицу 29 июня 1947 года через Париж. Со мной поехали жена — Анна — и маленькая дочь. В порядке исключения мне разрешили выезд без других шифровальщиков.
Глава пятая
ВСТРЕЧИ В ЛОНДОНЕ
С помощью Зарубина, приехавшего в Москву по делам, руководство оформило мое назначение в Лондон без особых осложнений. МГБ настоятельно просило, чтобы посольство дало мне возможность встречаться с теми иностранцами, которые оказались бы необходимы для дела. Зарубин не возражал.
В Париж мы прилетели из Варшавы. Как только спустились по трапу на землю в аэропорту Ле Бурже, я с беспокойством почувствовал, что на нас все обращают внимание. Не говоря уж об одежде, мы во всем сильно отличались от западников.
Да и чувствовали себя неважно. Воспитанные на официальной пропаганде, мы были уверены, что французы и англичане погибают от беспросветной нищеты и что Россия, родина социализма, единственная страна в мире, где трудовой народ может жить нормально, без коррумпированного золота Америки. А получалось все наоборот. Народ вроде бы жил здесь вовсе не хуже, а много лучше нас. Огни Парижа, роскошные витрины, скопления транспорта и сплошной поток машин на Елисейских полях — все оглушило и ослепило нас.
Во Франции в это время полным ходом шли переговоры по плану Маршалла[27]. В город понаехало столько их участников, что мы не могли найти места в парижских отелях по более или менее сходной цене. Нас выручили соотечественники, приютив у себя в посольстве на Рю де Гренель. Но тут возникла новая проблема: у жены то ли от волнения, то ли от тяжелого перелета неожиданно пропало молоко. И, когда мы обосновались в посольстве, маленькая Оля не переставая плакала от голода.
Молотов, возглавлявший на переговорах советскую делегацию, прибыл в Париж в тот же день, что и мы. И, как принято, его тоже устроили жить в посольстве. В первую же ночь дочка устроила такой яростный несмолкаюший «концерт», что никто в доме не сомкнул глаз. Утром Молотов, чья спальня на беду оказалась под нашей, пожаловался послу, и тот, скрепя сердце, распорядился снять для нас номер в Гранд-Отель-де-ля Пэ. Это — одна из лучших гостиниц Парижа, расположенная как раз напротив Оперного театра. Обошелся этот номер послу в копеечку, но теперь Молотов мог спать как следует, чтобы явиться к столу переговоров в полной боевой готовности.
Позднее, вспоминая этот случай, мои друзья шутили, глядя на Олю:
— А-а-а… это та самая девочка, которая саботировала парижские переговоры по плану Маршалла?
Через три дня мы с вокзала Гардю-Нор поездом выехали в Кале, откуда через Ла-Манш должны были направиться в Лондон. У нас были билеты первого класса, но я в них сначала не разобрался и мы, как и все остальные пассажиры, встали в очередь на таможенный досмотр. А пассажиров первого класса, оказывается, пропускали через таможню без задержки. Спасибо носильщику: проворно схватив оба наши чемоданчика, он буквально втолкнул нас в поезд, который уже трогался. Если бы не он, мы остались бы ожидать следующего поезда на платформе.
В купе вместе с нами ехала почтенная итальянская пара — люди респектабельные и с виду богатые. Наступило время ленча. Мы оживились и попытались разобраться в меню. Ничего не поняв, наугад ткнули пальцем на одно, другое блюдо и стали ждать. Официант принес еду, и мы с отменным аппетитом за нее принялись. Когда на моей тарелке оставался последний кусочек, я заметил, что наши попутчики к своей еде не притронулись. Они сидели молча, опустив глаза, с застывшими лицами.
Когда официант пришел, чтобы убрать со стола, я понял, что случилось. Он поставил перед нами блюда, заказанные итальянцами, а их вынудил довольствоваться нашим меню. Поняв, что мы русские, итальянские попутчики предпочли не исправлять ошибку официанта. Интересно, почему?
До нас стало доходить, что жить в Европе далеко не просто, и нам предстоит многому научиться. Получив первый урок, мы прибыли на лондонский вокзал Виктория-стейшен.
Это был мой второй визит в Лондон. Первый раз я был здесь вскоре после войны в качестве члена советской делегации на конгрессе молодежи. Но тогда мне не удалось толком познакомиться с городом, и я его совсем не запомнил.
На привокзальной площади толпилось много народу. Очередь на такси оказалась предлинная. В московских аэропортах иностранцев всегда обслуживали в первую очередь, но в Англии такого различия не делали. Однако как только в очереди заметили, что у нас на руках младенец, — а не заметить этого было никак нельзя, так как нашей Оленьке срочно потребовалось поменять пеленки, и она кричала во всю силу своих легких, — то сразу же дали знать распорядителю и нас посадили в первое подошедшее такси.
