«И дернула же меня нелегкая назваться немцем!» — сказал про себя с досадою Пенебельский и молвил вслух:
— Если в Берлине эту сумму нашли недостаточной, что ж, я готов пополнить…
— В таком же размере, как и первый взнос, — подхватила графиня.
— Графиня, я хотел бы увидеть человека, осмелившегося вам отказать…
Ирма холодно приняла этот комплимент.
— Вы делаете это не ради меня, а как гражданин и патриот.
С подавленным вздохом Пенебельский выписал чек. И опять ему показалось, что в кабинете сквозит…
Из золотого мешочка Ирма вынула крохотную книжечку в переплете оксидированного серебра. Забыв, что ему подобает держаться олимпийцем, Ольгерд Фердинандович, испугавшись одного вида книжечки, замахал руками:
— Полноте, графиня, какие же формальности между своими людьми!..
— Извиняюсь, господин Пенебельский… Но я в данном случае формалистка. Потрудитесь расписаться.
Прижатый к стене, да еще такой очаровательной женщиной, Ольгерд Фердинандович расписался. И опять, как тогда с Флугом, дрожали пухлые, короткие пальцы с плоскими ногтями, а белый, как слоновая кость, нос увлажнился двумя-тремя капельками…
Овладев собою, Ольгерд Фердинандович сказал:
— Я сегодня же буду у вас с визитом, графиня. Надеюсь, что как-нибудь, на днях, вы не откажетесь украсить вашим присутствием мой скромный обеденный стол. Соберутся все люди нашего общества, и вы будете в своём кругу… А сейчас, быть может, вы разрешите, графиня доставить вас в моём автомобиле? Куда прикажете, графиня?..
27. Так начался их роман
«Службу» свою интересам габсбургской монархии Ирма начала еще при покойном графе Эрентале. Этот внук, или даже сын банкира, проскочивший сначала в бароны, а потом в графы, заявил Ирме довольно цинично:
— Кто много платит, — а мы платим весьма щедро, — тот вправе предъявлять совершенно пропорциональные требования… Не так ли? И когда нам нужно, когда это в наших соображениях, мы будем пользоваться вами, как женщиной, которая может нравиться тем, кто нам нужен и которая умеет быть не совсем уже такой неприступной… Имейте в виду, что самый опытный в паре агент спасует перед женщиной, и там, где он в бессилии разведёт руками, там она сумеет узнать и добыть требуемое. В её руках два могущественных орудия. Во-первых, её тело, во-вторых, извиняюсь, постель! Да, постель!.. И на этом алтаре любви приносились неоднократно великие политические жертвоприношения… И самые искусные дипломаты поднимались на утро с этого алтаря, если и без ночного колпака, то за это кругом околпаченные. Будете слушаться, из вас может получиться толк. У вас красота, манеры, чудная фигура, вы владеете языками и, кроме того, вы действительно, графиня, настоящая, не маргариновая…
Таков был первый урок, преподанный графине Чечени графом Эренталём в его «интимном» кабинете Министерства иностранных дел. Ирма оправдала с лихвою надежды своего учителя.
В её послужном списке числились две крупные заслуги. Во-первых, однажды в Ницце — ее специально командировали туда лет пять назад — ей задалось раскрыть существование тайного договора между Францией и Англией. Как-нибудь, при случае, мы расскажем об этом подробно. Во-вторых, уже об этом вскользь упоминалось, Ирма сыграла далеко не последнюю роль в аннексии Боснии-Герцеговины. В Бухлау, наследственном замке Эренталевой супруги, Ирма провела несколько дней. И там в её чарах и густых волосах запутался до потери своей, и без того не особенно крепкой головы, крупный европейский дипломат. Крупный не способностями, а положением, которое занимал…
После Бухлау граф Эренталь представил Ирму эрцгерцогу Францу-Фердинанду. И тот, покручивая свои вахмистрские усы, обещал ей орден «Золотого руна» и крупную денежную награду. «Золотое руно» почему-то «улыбнулось», а денежная награда, и действительно крупная, выдана была графине.
В венских придворных кругах шутя говорили, что молодая вдова Ирма Чечени — она действительно была вдовою — получит новый титул герцогини Боснийской.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Но, как бы там ни было, вся эта эпопея в Бухлау оставила в ней осадок чего-то позорного. Сын банкира, вершивший политические судьбы Австро-Венгрии, с каким-то негоциантским плантаторским цинизмом торговал её телом в этом магнатском замке со старинными портретами и пылью Средних веков.
И когда она вспоминала желтое, морщинистое бульдожье лицо, типичное лицо настоящего бульвардье и эти несвежие губы, которые ее целовали, Ирму охватывала дрожь вместе с презрением к самой себе… И не потому, чтобы она была когда-нибудь женщиною строгих правил… Ничуть! Наоборот. Юность её прошла легкомысленно, в распущенной атмосфере Будапешта, где у женщин так рано, по-восточному рано, просыпается чувственность.
Ирма слишком любила любовь, чтобы профанировать ее, отдаваясь тому, кто не нравится. На этом основании так резко оттолкнула она от себя нужного и полезного ей Флуга. Может статься, и, пожалуй, наверное, в глазах других женщин он был бы превосходным самцом. Но если б ее заставили ласкать Флуга, ей показалось бы, что она отвечает на поцелуи трупа. В самом деле, порою голова Флуга, с глубоко засевшими, тусклыми, без блеска, словно давно-давно погасшими глазами, производила впечатление мертвой…
И если ей понравился кто-нибудь в Петрограде, понравился с первого же взгляда, так это Вовка. С опытностью наметавшейся тридцатилетней женщины, оценила она и его фигуру, и все продолговатое ассирийское лицо, с черной, в завитках бородою и полной, сочной нижней губою, к которой так близко и густо, вплотную, подошла эта стильная, напоминающая барельефы тысячелетних саркофагов борода.
Графиня решила, что на фоне «Семирамис-отеля» мог бы создаться у неё с этим человеком интересный, полный восторгов, красивый роман. Именно красивый, хотя Ирма не самообольщалась никакими иллюзиями о духовных запросах и тяготениях. Жить сердцем — это не для неё, и, кроме того, романы сердца ничего, в конце концов, кроме разочарования, не приносят…
Языческая любовь античных людей не заносилась в облака. Тогда смотрели здоровее и проще. И если говорят, что Алкивиад ценил в Астазии душу, и она помогала ему быть государственным мужем, — так это ложь. Ложь, которая сквозь туманную дымку вереницы веков может сойти за красивую правду…
В данном случае тяготение было совершенно взаимное. Вовку безумно тянуло к ней, и когда, поздно возвращаясь к себе, он проходил мимо её номера, он замедлял шаг, думая о ней мучительно, представляя себе, как она там разметалась на холодных простынях, или плещется, совершая свой ночной туалет, — у него пересыхало во рту!.. И подгибались дрожа колени…
Раз он не мог сдержать себя и, будь что будет, забыв всякое условное приличие, ворвался к ней… Ирмы не было, и он унес фотографии.
К любви вообще, как к таковой, Криволуцкий предъявлял романтические требования. И в его бурном, скитальческом прошлом бывали моменты возвышенной, иногда сентиментальной влюбленности. Что же касается Ирмы, по отношению к ней он не ощущал никаких романтических взлетов. Она била его по чувственности… Жестоко била!.. До горячего шума в висках, до того, что смугло-матовое лицо этого ассирийца бледнело мертвенной бледностью…
И он решил, что дальше так продолжаться не может. Он утратил и сон, и покой, а ему нужно и то и другое.
Как это случилось?
Просто… В жизни это сплошь да рядом случается просто. Совсем по-другому, чем в романах. Он выдумал какой-то нелепый предлог. В такие моменты предлоги являются всегда нелепые. И чем позже к ночи и нервней, и напряженней все ощущается, тем нелепей.
Вовка проходил по коридору в полночь, и ему непременно сейчас же — вынь да положь — захотел узнать, имеет ли юридическое право муж-итальянец распоряжаться состоянием жены? Кто, как не графиня Юлия Тригона, может в данном случае удовлетворить его любопытство?..
В овальном окошечке над дверью — зеленоватый свет. Электричество горит, значит, дома. И он поднял руку постучать. Но рука была холодная и чужая. Он опустил ее и, только сделав над собою усилие и глотнув сухими, горячими губами, стукнул раз и другой в белую дверь с торчащим ключом, который Вовка называл «камергерским».
