Читаем без скачивания Паруса в огне - Валерий Гусев

Вблизи берега Егорка сразу наткнулся на замерзшую лужу, проколотил каблуком лунку, приник к воде… И тут же вскочил, отплевываясь: вода была горько-соленая. Морская. Видно, забрасывало ее сюда штормовой волной.

Егорка побрел в глубь острова. Ноги вязли в снегу, цеплялись за камни. Среди корявых елок обнаружил бочажок. С ним каблуком не справишься. Егорка снял с пояса штык, принялся за работу. Первый же ледяной осколок сунул в рот — пресный, вкуснейший, лучше всякой конфетки. И добытая вода была вкусной, с привкусом прелого брусничного листа.

Напившись, Егорка наполнил анкерок и вернулся к шлюпке.

Вода оказалась словно живой. Раненые пришли в себя, разговорились, стали обсуждать дальнейшие действия.

Так началась их робинзонская жизнь. Остров был невелик и необитаем. Но он дал измученным людям отдохнуть, набраться сил.

Радист Лебедев, он был ранен в руку, помог Егорке настелить меж четырех сосен лапник, уложить на него охапки сухого мха и натянуть шалашом парус.

— Медсанбат! — похвалил их боцман, когда дохромал до палатки.

Перенесли из шлюпки моториста Уткина, осторожно уложили рядом с боцманом. Разожгли крохотный недымный костерок и, вскипятив воду, заварили в ней брусничные листья, набранные из-под снега.

— Трое суток отдыха! — распорядился боцман, выпив кружку «чая». — Наблюдать за горизонтом. Соблюдать маскировку.

Эти трое суток «отдыха» Егорка запомнил на всю жизнь. Он один из всех четверых был здоров, но было ему двенадцать лет всего. И он, малый пацан, спас их всех.

В кормовом рундуке нашлась и смотанная бечевка с блесной. Егорка долгими часами забрасывал ее с берега в море, поддергивая, вытягивал обратно. И порой чувствовал на крючке живое сопротивление крупной рыбы.

Он вытаскивал треску, иногда здоровенную зубатку, навагу. Это была пища.

Боцман, вытянув раненую ногу, готовил уху. Чистил рыбу, закладывал в котелок. Егорка и Лебедев подтаскивали дрова. Уткину вареной рыбы пока не давали, поили рыбным бульоном.

— Хорош флотский борщ, Егорка? — подмигивал ему боцман. — Наваристый? Луковку бы к нему, хлебца да чеснока головку!

— И шматок сала с полпуда, — добавлял Лебедев.

Егорка порой, несмотря на смертельную даже для взрослого мужика усталость, забирался в глубь острова, надеясь наткнуться на какую-нибудь дичь. Но остров был пустынный, только чирикали в нем какие-то мелкие птахи. Но он бродил по лесу не без пользы: собирал с обдутых ветром камней целебный мох, подкладывал его при перевязках под ржавые заскорузлые бинты — это ему боцман Ваня подсказал. Боцман же и соорудил из подобранной Егоркой лесины мачту для шлюпки. Объяснил юнге, как поставить парус. И как им управлять.

— Под парусом быстро добежим.

Трое суток прошли. Снова вышли в море. И болтались в нем не то десять дней, не то десять лет. За это время их трепал шторм, заливало ледяным дождем, дважды шлюпку чуть не опрокинуло шквалом. Но они все выдержали под командой своего юного капитана.

Питались, в основном, сырой рыбой, которую неустанно ловил Егорка, привязав конец удочки к корме. Блесна так и тянулась за ними постоянно, и время от времени какая-нибудь рыбина на нее соблазнялась. Ослабели окончательно, едва держались…

И вот однажды расступился туман и оказалось рядом со шлюпкой какое-то странное судно.

— К бою! — скомандовал боцман Ваня. Подумал и добавил, вглядываясь в неясный силуэт загадочного корабля: — А может, удрать попробуем. Не больно-то этот «голландец» ходкий, я смекаю.

И тут над «голландцем» поднялся наш флаг…

…Одесса-папа подхватил Егорку под мышки, понес в кубрик. Егорка тут же, у него на руках, мертво уснул.

Одессит долго сидел рядом с его койкой, вглядывался в изможденное лицо мальчугана. А потом встал и проговорил вполголоса:

— Если одессит кому-нибудь друг, то друг на всю жизнь. А если враг, то до самой смерти.

Сказал так, будто сам себе дал страшную клятву.

Шлюпку мы подняли на палубу, принайтовили. Пошли дальше. Своим курсом.

— Да, — сказал Командир, — чего только не случается на море. Вот и попал Егорка на корабль своего отца.

А Егорка, отоспавшись, выбрался на палубу. Его совершенно не удивили паруса.

— Под парусом что хошь поплывет, — тоном знатока сказал Егорка. Он хотел еще что-то добавить, но тут над закраиной люка показалась голова немца: подышать попросился.

Егорка потемнел, глаза сузились, рука машинально стала нащупывать на груди оставшийся в кубрике автомат.

Одесса-папа обхватил его, притянул к себе.

— Мы его на время взяли, — сказал он. — Чтобы рацию починил.

— Кончилось его время, — выдавил Егорка. — У нас свой радист есть.

— Успокойся!

— Сам успокойся! Я не буду на одной лодке с фашистом! На батиной лодке! Где он погиб от них! Отдайте мою шлюпку! — Егорка рванулся, но Одесса-папа держал его крепко.

Немец с тупым встревоженным лицом вслушивался, догадываясь, что речь идет о нем, стараясь понять, чем ему это грозит.

— Пошел вон! — рявкнул на него Боцман. И немец его понял, исчез в люке.

И следом за ним ринулся, вырвавшись из объятий одессита, Егорка, сжимая в руке пистолет.

— Отставить! — грозно приказал Командир. — Ты моряк или сопляк?

Егорка остановился, тяжело дыша, нехотя вернул пистолет одесситу.

— Ты, дурень с Молдаванки! — Боцман ткнул одессита пальцем в грудь. — Зачем мальцу оружие дал?

— Дал! А то он у меня спросил! Разоружил меня, окаянец! Я и не заметил.

Боцман послал меня в радиорубку — узнать, как движется ремонт рации. Рации, собственно, уже не было — все, из чего она состояла, было разложено на столике. Радист, с воспаленными глазами, перебирал, перекладывал детали. Немец, еще не оправившийся от Егоркиного нападения, ежился в уголке.

— Как дела? — спросил я радиста. — Боцман интересуется.

— Фриц толковый. Только ни хрена его не поймешь. Сбегай за Штурманом, пусть переведет, что он там шпрехает.

Штурман тоскливо оглядел бывшую рацию, что-то спросил у немца. Тот долго объяснял, показывая то на разбросанные детали, то на Радиста, то на подволок. Штурман перевел:

— Говорит, что рация хорошая, а радист плохой. Что приемный контур безнадежно выведен из строя, а на передачу рация заработает.

Закончив свой монолог, немец ткнул себя в грудь и требовательно произнес:

— Эссен!

— Чего ему надо? — спросил Радист.

— Жрать просит.

— Пусть его Гитлер покормит. Сиськой. Переведите ему, товарищ старший лейтенант: починит рацию — будет ему эссен, не починит — будет шиссен.

Немец и без перевода понял, затравленно сверкнул глазами, склонился над столиком, стал ловкими пальцами собирать многие детали в одно целое.

Темнело. Наваливалась на море неспокойная северная ночь. Все, кроме вахтенных, собрались в кают-компании на совещание. Вернее, на партийно-комсомольское собрание. На повестке дня, как говорится, один вопрос: что делать?

Командир в этот вопрос внес полную ясность.

— Стратегия остается прежней: бить врага всеми средствами. А вот тактика меняется в корне. Переходим на партизанские методы борьбы. Наш корабль хорошо замаскирован. Нужно только доработать в его силуэте некоторые детали. Чтобы мы стали похожими на потрепанный штормами траулер. Это понятно?

Чтобы было понятно, я объясню. На 22 июня 1941 года в Баренцевом море находилось около 200 наших рыболовецких судов. И позже, когда война разгорелась вовсю, лов рыбы продолжался. Фронту, стране, тылу не меньше, чем оружие, боеприпасы, нужно было продовольствие. И поэтому, несмотря на разбойничьи рейды фашистов, наши рыбаки выходили в море. Им было трудно. Без оружия, в темноте, без радиосвязи, которая могла выдать противнику местонахождение судов, приходилось нашим рыбакам просто героически вести лов рыбы.

В первые месяцы войны немцы, встречая рыбаков в море, безжалостно топили рыболовецкие суда, расстреливали рыбаков. Позже, когда германский флот начал терпеть ощутимые потери в своих единицах, немцы стали действовать не менее жестоко, но более расчетливо. Им нужно было латать дыры в своем флоте. Поэтому они не топили, а захватывали наши сейнеры и приспосабливали их для своих нужд. Ну а экипажи… Тут все у них решалось просто: если была возможность, их брали в плен. Если такой возможности не было — сбрасывали за борт. Не расстреливали, чтобы не наносить вред судну, чтобы зря не расходовать боезапас, а просто выкидывали рыбаков в море. В северном море, в его ледяной воде, жизнь человека продолжалась не более десяти минут… Вот так вот.

Замысел Командира строился на том, что паруса изменили силуэт нашего корабля до неузнаваемости. Под этим камуфляжем можно практически вплотную подойти к противнику, занять удобную позицию для торпедной атаки и дать неотвратимый залп.