– Но почему он ни разу не приехал? – задала я довольно глупый вопрос.
– Думаю, он превратился в эмигранта, живущего на деньги, высылаемые с родины... Вероятно, бабушка решила оградить меня от его дурного влияния. – Синклер нажал кнопку, боковое стекло опустилось, и он выбросил недокуренную сигарету. – Как бы там ни было, это ничего не решает. Болезнь просто передалась по наследству. – И, улыбнувшись, прибавил: – Что нельзя вылечить, то следует терпеть.
– Ты намекаешь, что страдать должны все?
– Но пойми, Джейн, мне тоже здорово достается. Знаешь, довольно странно, что ты заговорила о том, что «Элви» рано или поздно перейдет ко мне. Знаешь, прошлой ночью мы с бабушкой как раз говорили об угодье и Гибсоне, и я выложил свой главный козырь: раз «Элви» все равно когда-нибудь станет моим, то почему я сейчас не могу им распорядиться? – Он повернулся ко мне и обезоруживающе улыбнулся. – Угадай, что она ответила?
– Не знаю.
– Она заявила: «Вот здесь, Синклер, ты ошибаешься. Зря ты смотришь на «Элви» как на источник дохода. Ты обосновался в Лондоне, а в «Элви» жить никогда не хотел. Поэтому «Элви» перейдет к Джейн».
Так вот откуда столь пристальный интерес к моей персоне! Последний элемент головоломки встал на свое место.
– Так вот почему ты решил взять меня в жены? Чтобы наложить лапу на «Элви».
– Звучит несколько прямолинейно!
– Прямолинейно?!
– Но в общем и целом ты имеешь право так говорить, особенно в свете того, что я тебе сообщил. Это чистая правда, можешь не сомневаться.
Его последние слова переполнили чашу моего терпения. Не в силах сдержаться, я выдала ему:
– «Чистая правда, можешь не сомневаться»?! Синклер, ты даже представления не имеешь, что значит это слово! Как ты можешь швыряться им... и бросать мне лицо всю эту...
– Ты имеешь в виду моего отца?
– Нет, я не имею в виду твоего отца! Мне в высшей степени наплевать на твоего отца, да и на тебя тоже. И на «Элви» мне тоже наплевать. Я не гонюсь за большими деньгами, а если бабушка оставит поместье мне, я от него откажусь, сожгу или отдам кому-нибудь, но не позволю тебе заграбастать его.
– Ты не очень-то щедра.
– Я не собираюсь быть щедрой. Ты не заслуживаешь этого. Ты закоренелый эгоист. Всегда им был. Ты всю жизнь чего-то требовал, а если это «что-то» тебе не давали, то ты брал сам. В детстве электрическую железную дорогу и кораблики, крикетные биты и пистолеты. Теперь спортивные машины, квартиры и деньги, деньги, деньги. Тебе все мало. Сделай я так, как ты требуешь, выйди за тебя замуж и передай дорогому супругу «Элви», тебе и этого скоро покажется мало...
– Ты оторвалась от действительности.
– Я не оторвалась от действительности, это называется иначе. У меня другие ценности, и люди для меня значат больше, чем вещи.
– Люди?
– Да, люди. Человеческие существа, обладающие чувствами, страстями и всеми теми качествами, о которых ты давно забыл, если, конечно, они были тебе знакомы. Обычные люди, вроде нашей бабушки, Гибсона и бедняжки Тессы, которая ждет ребенка... и не говори мне, что он не твой, я не верю тебе, да ты и сам прекрасно знаешь правду. Ты используешь окружающих, а когда они перестают быть полезными, просто отмахиваешься от них.
– Но не от тебя, – возразил Синклер. – От тебя я не отмахнусь. Давай пойдем по жизни вместе!
– О нет, не выйдет. – Я с трудом стянула кольцо, ободрав кожу на пальце, и, поборов искушение швырнуть драгоценность в лицо Синклеру, схватила красивый футляр, положила сверкнувший крошечный обруч на бархат, закрыла крышку и бросила на приборную доску. – Ты был прав, когда сказал, что мы любили друг друга. Что было, то было, и я всегда считала тебя самым замечательным человеком на свете. Теперь ты заслуживаешь даже не презрения, а жалости. Ты, должно быть, свихнулся, если решил, что я соглашусь жить с тобой, будто ничего не произошло. Ты и меня принимаешь за круглую дуру?!
К своему ужасу, я почувствовала, что не могу унять дрожь в голосе. Я отпрянула от Синклера, желая только одного – выскочить из машины и оказаться в месте, где можно в истерике орать и швырять вещи, давая выход эмоциям. Но бежать было некуда. Я съежилась, зажатая в крохотном пространстве машины Синклера. Атмосфера так наэлектризовалась, словно воздух уже не выдерживал накала страстей.
Какое-то время Синклер молчал, потом с вздохом подвел итог:
– Кто бы мог подумать, что из Америки ты привезешь такие высокие принципы.
– К Америке они не имеют никакого отношения. Просто я всегда была такой – такой и останусь. – У меня задрожали губы и слезы навернулись на глаза. – А теперь отвези меня домой.
И тут я не выдержала. Как я ни старалась, слезы хлынули соленым потоком. Я принялась искать салфетку и, конечно, не могла найти ее, так что пришлось взять платок, который молча протянул мне Синклер.
Я вытерла глаза и нос, и это странным образом разрядило обстановку. Синклер вытащил из кармана две сигареты, раскурил их и протянул мне одну. Жизнь продолжалась. Только сейчас я заметила, что, пока мы ссорились, совсем стемнело. На востоке уже блестел тонкий полумесяц, повисший над дымкой, которая надвигалась на нас с гор.
Осушив последние слезы, я тревожно осведомилась:
– Что ты будешь делать?
– Понятия не имею.
– Может быть, поговорим с Дэвидом Стюартом...
– Нет.
– Или с моим отцом. Человек он непрактичный, но очень умный. Можно позвонить ему...
– Нет.
– Но, Синклер...
– Ты права. Пора возвращаться домой, – отрезал он, включая зажигание. Взревел двигатель, своим шумом перекрывший все остальные звуки. – Давай остановимся по дороге в Кепл-Бридж и что-нибудь выпьем. Я думаю, нам обоим это не помешает. Мне-то уж точно, да и тебе перед встречей с бабушкой надо привести лицо в порядок.
– Что с ним?
– Опухло от слез. Оно было точно таким, когда ты болела корью. Ты снова превратилась в маленькую девочку.
Глава 10
В Шотландии такое серьезное дело, как выпивка, является чисто мужской прерогативой, наряду с похоронами. Появление женщин любого ранга в общественных местах не приветствуется, и, если мужчина, забывшись, приглашал жену или подругу в паб, дамам полагалось тихонько сидеть в самом темном углу питейного заведения, желательно подальше от отводящих душу друзей спутника.
Бар «Кримонд армс» в Кепл-Бридж не являлся исключением. В тот вечер официант провел нас в холодный малопривлекательный зал с оранжевыми обоями и плетеной мебелью. Стойку украшала нарисованная стая уток да одинокая ваза с пыльными искусственными цветами. Интерьер дополняли потухшая газовая печь, огромные пепельницы и пианино, закрытое, как я убедилась, на замок. В общем, развлекай себя сам.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
