Говорили и об экологии, о больных детях, даже если кто еще избежал радиации — тогда причина в том, что первеньких не рожают, а потом и сами больные, после ножа-то, и дети хилые.
Но главное было не в том, о чем говорилось, потому что об этом везде говорят, а в том — как: без нервного напряжения, без нарастающего недоброжелательства по мере взаимной усталости. Все были точно уверены, что здесь ни о чем не надо волноваться: что не достанется, или очередь тебя не признает, скандал случится. Порядок есть порядок, так было всегда, так будет и на этот раз.
И Ольга Николаевна, стараясь прикрыться от ветра за широкой и рослой полуженщиной-полустарухой в зеленом пальто на ватине с куцым норковым воротничком, несоразмерно малым для такого большого пальто, чувствовала, что ей уже не так зябко. От сбившейся кучками очереди веяло давним, забытым, но вспомнившимся и понятным: очередями за постным маслом и пшеном после войны, плацкартными вагонами дальнего следования в ранней бедной юности. Выплыла откуда-то из памяти старуха на узлах, возвращавшаяся в родные места из ссылки: "Мы из Казакстана, из Казакстана мы, к себе..." — и ее беззубая, как у младенца, улыбка.
И еще одно воспоминание, совсем дорогое: мама несет в белом новом платочке кулич на большой тарелке, а вокруг него по краям не видимые сейчас яйца, крашенные в луковой шелухе убывающей консистенции: первая партия терракотовые, потом рыжевато-оранжевые, потом желтые. Мама держит платочек за узелки, и сквозь просветы виден бумажный цветок, воткнутый проволочным стеблем в темно-коричневую горбушку кулича. У мамы осунувшееся просветленное лицо, и теперь Ольга Николаевна догадывается, что это от поста. Но в те годы ее, ребенка, никто не приучал к участию в маминых приготовлениях, мамину церковь в Сокольниках тоже отделили и от дома, и от дочкиной школы. А вот теперь, стоя в очереди, Ольга Николаевна обнаружила, что знает несколько молитв. Она не помнила, когда мама успела их нашептать. Наверно, еще до школы.
Все это одно за другим промелькивало в сознании и, будто подхваченное очередным порывом ветра, уносилось дальше, однако успевало оставить ей немного тепла. И все эти люди, казалось, тоже испытывали забытые или редко посещающие их добрые ощущения, им тоже сейчас было светлее и радостнее, чем обычно: разговаривали тихо, неторопливо, а если молчали, то чтобы не спугнуть покоя, долгожданного для души, отгородившего хотя бы на время от постоянных волнений, утомительного их однообразия и мелочности.
И так понимая и угадывая в этих нездоровых, по большей части неповоротливо полных женщинах своих старших сестер, а в женщинах постарше их матерей, живших в одно время с ее собственной бедной мамой, — Ольга Николаевна непроизвольно сняла с них налет нескольких десятилетий и узнала в них мир, из которого когда-то вышла, устремилась в иные миры, а теперь, вернувшись, едва угадала его. "Сотри случайные черты, и ты увидишь: мир прекрасен" — она любила когда-то успокаивать себя уверением поэта, но с некоторых пор точно знала, что черты в самом деле исказились, деформировались, просто стереть — не поможет, но и отчаиваться нельзя.
Еще она теперь знала, что и не порывала связи, а только забыла о ней на время, а связь все-таки, хотя и истончившаяся, осталась. И теперь чувство родственности и уместности ее появления среди этих женщин, хотя и чуть-чуть, тоже ее врачевало, а именно боль вела ее сюда в это серое январское утро.
Она перебрала все лица, видимые ею, и пришла к неожиданному заключению, что здесь нет ни одного человека, сейчас более несчастного, чем она. Набежавшие слезы обожгли глаза и тут же высохли: видно, еще не накопились с ночи.
Игорь Кириллов КОРАБЛЬ ПЛЫВЕТ ПО ТЕЧЕНИЮ (Новая книга Людмилы Улицкой)
Последняя на сегодняшний день книга Людмилы Улицкой, выпущенная в минувшем году издательством "Эксмо", оставляет двоякое впечатление. Вопреки "объединяющему" названию — "Сквозная линия" — она распадается на две части. Первая, представленная повестью, давшей название сборнику, — это новая проза писательницы. Вторую часть составляют рассказы разных лет, они уже неоднократно публиковались.
Возможно, объединение под одной обложки новой и старой прозы было нужно для соответствующего объема, для выгодной продажи. Судя по тому, что в конце прошлого года вышел дополнительный десятитысячный тираж, все получилось удачно. Но с точки зрения не материальной писательница выиграла бы, если бы нашла возможность издать новую повесть отдельно.
Громкий неуспех ее предыдущего романа "Казус Кукозкого", последовавший к тому же после мелких полуудачных сочинений, поставил писательницу в щекотливое, опасное положение. Казалось, для серьезной литературы она потеряна. Новая повесть, к счастью, способна поколебать скептические преждевременные выводы.
В "Казусе", а еще более в "Веселых похоронах" и других повестях и рассказах, процветали стилистическая неряшливость, дурного вкуса метафоры, разнузданная авторская речь, сплошь и рядом включавшая в себя матерные выражения. И вот неожиданно новая повесть убеждает, что Л. Улицкая умеет совершенствоваться, прислушиваться к критике, пусть нелицеприятной. Удивительно, насколько ей удалось в "Сквозной линии" избавиться от вредных привычек, по крайней мере, свести их проявление к минимуму. Даже мат она использует теперь в крайних случаях.
Явление, которое исследуется в повести, — женская ложь, писательница находит пять наиболее характерных в психологическом отношении проявлений этой лжи, выстраивает их как пять новелл. Они связаны не только единой темой, но и присутствием главной героини, которая внешне является только слушательницей. За внешней простотой стоит настоящее мастерство, ибо, читатель, не отрываясь, следит не только за вдохновенной ложью прекрасного пола, но и за тем, как преломляется и осмысляется эта ложь в сознании главной героини. Ощущение потери этого единства не возникает ни на минуту. Помимо этого Л. Улицкая практически избавилась от длиннот. В "Сквозной линии" мы имеем дело с плотной сосредоточенной прозой.
Еще одно немаловажное обстоятельство. Как известно, Л. Улицкая закончила Московский университет, первая ее профессия — биолог, если не ошибаюсь, она даже кандидат наук. Рационалистическое начало всегда чувствовалось в ее прозе, что, в свою очередь, позволяло предположить научный склад ума. Ранее она пыталась скрыть эту свою сущность чрезмерной образностью, якобы художественной. В "Сквозной линии" аналитический подход к описываемым явлениям становится преобладающим, и это не отвращает, а, как ни странно, подогревает интерес.
Если же перечитывать старые вещи, помещенные далее в книге, то можно отчетливо проследить, как выросло мастерство, опыт, как изменилась форма, — и сколь неизменным осталось содержание, внутренняя тема творчества.
Несколько лет назад было опубликовано интервью с Л. Улицкой в "Московском комсомольце". Тогда при чтении впервые подумалось: вся ее беллетристика и сопутствующие размышления удивительно органично вписываются в газетный контекст!.. Привязанностью к определенным сюжетам, вульгарной их интерпретацией.
Горькая доля русских проституток в Швейцарии, история гомосексуалиста, убитого в Измайловском парке, признания двенадцатилетней девочки об изощренных пристрастиях ее поклонника, зрелых лет книжного графика (повесть "Сквозная линия", рассказ "Голубчик"). И всегда сюжетом движет сексуальная подоплека. Даже там, где, на первый взгляд, в центре повествования стоит другая тема, в конце концов все соскальзывает к "единственно важному". Вот бывшая светская львица, эффектная даже в восемьдесят с лишним, тиранит разведенную дочь и внучку, похотливо разглядывает редких мужчин, появляющихся в доме (рассказ "Пиковая дама").
Вот страсть бывшего советского аппаратчика — антиквариат, который собран с любовью и со знанием дела. Тем не менее коллекцию старик постепенно распродает, чтобы оплатить баснословные по цене медицинские вмешательства, поддерживающие его репродуктивную функцию. Покупает ценные подарки своей внучатой племяннице (рассказ "Второе лицо").
Иные человеческие порывы Л. Улицкая замечает лишь мимоходом и совершенно не доверяет им. Этот недоверчивый, даже отчаянный взгляд на человеческую природу находит сочувственный отклик у современной читательской аудитории, у интеллигенции, всегда и во всем неудовлетворенной, в особенности. На этот счет в "Сквозной линии" есть любопытное наблюдение.
"В самом начале девяностых годов прошлого столетия, — признается писательница,— многие люди интеллигентского сословия переживали большие трудности. И многие люди начали тонуть. Кое-кто и потонул, а были и такие, кто в пошатнувшемся мире сориентировались и пошли в большое плаванье".
