Читаем без скачивания ДОРОГАМИ БОГОВ - Юрий Петухов

Тут же оговоримся, что речь идет о предках индоевропейцев, о местах их обитания: ведь у жителей пустыни, скажем, или у индейцев Амазонки, существовавших и существующих в иных условиях, и легенды-сказы иные.

Выискивая истоки героя-"громовержца", мы с вами забрались в доисторические дебри. Но это ничего не меняет – праиндоевропейцы не на пустом месте появились, так же как и славяне, о которых мы уже говорили, не из воздуха возникли. И герой-камневер-жец, может быть, один из самых древних образов, не только неолитических, мезолитических, палеолитических, но вполне возможно, что и из тех, что пришли к человеку еще из дочеловеческого или предче-ловеческого бытия. Ведь подобным образом защищалась – и именно от вездесущего медведя-верхолаза – человекообезьяна, да и обезьяна – мы знаем, что наши четверорукие меньшие братья и доселе используют такую тактику. И представьте себе, как выглядит могучий и бесстрашный вожак стаи в ее глазах, когда он меткими и сильными, молниеносными бросками камней отбивает нападение подбирающегося к самкам и детям медведя! Это же герой, это полубог!

С еще большим восхищением смотрели перволю-ди на тех своих соплеменников-"воинов", которые брали на себя задачу побития "чудовища", несущего смерть, пытающегося уволочь человеческую "душу" на свои "подземные", берложьи или пещерные, пастбища. А каким представлялся ребенку, наблюдавшему с ужасом, как лезет на дерево, к нему, разъяренный, жуткий медведь-"чудовище", его отец-защитник: волосатый, бородатый, сам страшный в гневе могучий полубог, отец-царь, побивающий чудесным спасительным оружием чудовищного врага? Нет сомнения, что это образ отца-героя запоминался миллионам детей на протяжении тысяч, десятков и сотен тысяч лет не меньше, чем образ неба-отца, мечущего молнии в мать-землю.

Дикое, оскаленное, ревущее ужаснее любого грома чудище – волосатое и мохнатое, загубившее на памяти самого племени, да и каждого его члена, не одну "душу", поначалу рвущее когтищами кору и корни у основания "мирового древа", а потом и взбирающееся по стволу древа за жертвой. И полубог, сам дико орущий, ударяющий со всей силой камнем о камень, вызывая подлинный гром, и швыряющий в чудище камни-молнии и в итоге побеждающий (этот момент важен по той простой причине, что проигравшие становятся жертвами и автоматически выбывают из числа носителей памяти), ликующий, а если враг побит окончательно, так разрезающий, разрубающий его на множество частей (а этот мотив обязателен для основного мифа – чудище всегда расчленяют), на весь род, семью или племя. И такая вот картина на протяжении сотен тысячелетий как минимум! Без всяких сомнений, не запомниться, не отразиться в преданиях, легендах, причем в самом первостатейном виде, она никак не могла.

Почему поединок бесконечен? Сколько бы Индра, Перун, Таран и прочие "громометатели" ни побеждали своих противников, все равно им предстоит вновь и вновь повторять подвиг. Потому что враг-чудище не в единственном экземпляре был на свет порожден. Сколько человек жил в лесах или вблизи них, столько ему и приходилось сталкиваться с волосом-медведем.

И побивать его приходилось не только с дерева, но и с любой возвышенности, которая давала преимущества, – на поздних этапах, наверное, даже с крыши хижины или избы, где также было "каменное небо" – запас камней. Отсюда и совмещение "дерево-скала-возвышенность" с абсолютным преобладанием дерева, а именно дуба, наиболее крепкого, толстоветвистого, приспособленного для оборудования на нем временных или постоянных человеческих убежищ.

Тут мы еще раз напомним читателю о ложных стереотипах – о якобы проживании первобытных людей в пещерах. Нет, не жили они там. Именно хижина, полуземлянка, землянка, а до того – шалаш или гнездо на большом могучем дереве.

Надеюсь, что наше представление о первомифе покажется читателю не менее обоснованным и жизненным, чем объяснение того же сюжета памятью эмбриона или даже яйцеклетки в утробе матери до момента оплодотворения, о чем мы писали, давая общие представления о гипотезе голландского ученого и его единомышленников.

Насчет яйцеклеточной памяти можно спорить очень долго. Мы же напомним лишь о том, что не исключаем этого мотива, и о том, что в любых мифологемах спластовано множество изначально различных в природе вещей, но дающих в сознании и памяти сходные ассоциативные отпечатки.

Итак, вот она, тройственность образа. Добавим, что мотив медведя-змея, а потом змея совмещается с мотивом волоса-медведя не только через вредоносность, "подземность" и прочие черты. Но и через орудие побития, то есть, через камень, ибо змея (змею) тот же герой-громовержец побивает все тем же камнем, не рискуя к нему (к ней), как и к медведю, приблизиться.

Нарисованная нами картина совершенно четко вписывается в общую картину мироустроения.

Со временем камень превращался в каменный топор, "боевой топор" (вспомним название археологической культуры), в молот, "ваджру" и т. д. Но в основе всегда оставался самый обычный камень – только им и побивалось "чудовище".

Даже изукрашенный и расцвеченный кельтский предводитель племен Дану по прозвищу Луг убивает кошмарно-чудовищного одноглазого Балора камнем, выпущенным из пращи. Заметьте, не мечом, не копьем, не трезубцем, а именно камнем. В балтской мифологии Перкунаса иногда называют "каменным кузнецом". В этом прозвище отголоски добронзового века. ("

С веками и тысячелетиями образ громовержца-камневержца эволюционировал. Скажем, люди, перешедшие от охоты и собирательства к земледелию или пастушескому скотоводству, уже не могли обожествлять своего предка-камнеметателя в чистом виде. У них появились заборы и загоны, орудия и оружие – пусть и примитивные, но более действенные, чем камень. Праиндоевропейцы дали в руки божеству-герою то, чем сами владели, – топоры-палицы. Но раз они были "божественным оружием", им придавались и свойства необычные – мало того, что "молниеподобные", так еще и "серебряные, золотые, алмазные". Впрочем, простые смертные считали, что не только боги, но и вожди их племен должны иметь атрибуты, приближающиеся к "божественным". Так, в Мариупольском могильнике IV тысячелетия до н. э. рядом с останками предводителя племени, а может, и союза племен, найдена булава из порфирита – ценного и редкого камня.

Дальнейшее развитие образа достаточно понятно, и мы уже касались этого вопроса в предварительных рассуждениях. Закрепим лишь взаимосвязанную триаду: человек-волособорец, камнеметатель или его отец-защитник (так же как и прочие члены рода-племени) отождествляется с грозным молниеметателем отцом-небом, во всяком случае, делается попытка сравнения и уподобления, одновременно закрепляется в сознании существование промежуточного варианта – героя, богочеловека, заступника, не дающего олицетворению зла, "волосу-медведю", уже усложненному и обобщенному образу, одолеть человека. И одновременно, с нарастанием, идет обожествление самого "волоса" и поклонение ему как хранителю и накопителю, а стало быть, и покровителю.

Таковым нам видится главный исток прамифа, его ствол, что не исключает иных "ручейков", влившихся на различных этапах развития сюжета. В. Иванов и В. Топоров, например, считают, что в основном мифе заложен и сюжет наказания "громовержцем" своей собственной жены, детей путем изгнания их с неба или из каких-то особых мест и превращения в змей, жаб, лягушек, мышей, насекомых. В дальнейшем все эти твари побиваются и всячески наказываются дополнительно. Мотив этот просвечивает повсюду – взять хотя бы русскую сказку о "царевне-лягушке" и множество ей подобных – это все те же отзвуки и реминисценции основного мифа, докатившиеся до нас не совсем, прямо скажем, узнаваемыми.

И здесь интересно то, что жена громовержца, обращенная в лягушку, все же остается противником его противника, могущего принять обличье ужа или другой змеи. У русского, белорусского, прибалтийских народов существует поверье, что если человек помог лягушке (жене громовержца), вытащил ее из пасти ужа (а такое случается часто, так как уж заглатывает лягушку или жабу очень медленно и почти беззащитен в эти минуты), то этот человек превращается как бы сам в громовержца на какое-то время и может вызывать дождь и грозу.

Множество всевозможных наложений существует. Но процесс мы должны себе представлять.

Разумеется, изображенное в какой-то мере тоже схема. Но она бесконечно далека от упрощенных шаблонов и предположений-"альтернатив". В ней мы видим отражение реального мира, его проекцию на плоскость. Наша картина может расширяться и углубляться, приобретать многомерность, составляющие могут множиться, уменьшаться по значимости и разбухать. И именно на таких вот многомерных и многоплановых картинах исторического и историко-мифологического бытия придется сосредоточиваться современным исследователям и ученым будущего. Альтернативные схемки-шаблоны типа упоминавшихся:"норманизм – антинорманизм" или "память эмбриона" – "наказание жены" – постепенно канут в прошлое. И уже ныне многие исследователи вынуждены соглашаться с таким положением вещей.