еще никогда так благожелательно и заинтересованно не внимала она моим самым дерзким замыслам, кои должны были прославить в веках правление ее высочайшей особы. Идея гренландской экспедиции, казалось, вновь приводила ее в восторг, были приняты необходимые меры для проверки моих предложений и для их дальнейшего претворения в жизнь.
Большинство экспертов из Адмиралтейства сочли мои тщательно разработанные диспозиции безусловно реальными, военные советники с воодушевлением присоединились к этому мнению. С каждой неделей в королеве крепла вера в необходимость великого предприятия. Я чувствовал себя у цели всей моей жизни, и вот уже с губ Елизаветы —губ, излучающих прелестную магию многообещающей улыбкой, — сорвались наконец слова о моем назначении вице-королем всех новых, завоеванных во славу Британской империи колоний: «король на троне по ту сторону Западного моря», —как вдруг в одну ночь рухнула величественная мечта, рухнула самым досадным, самым жалким и самым ужасным образом, каковое проклятье едва ли когда-либо выпадало на долю смертного. Таинственных причин случившегося я не знаю...
И до сих пор темная и страшная тайна этого крушения так и остается для меня непроницаемой.
Известно лишь следующее: на вечер был созван
последний королевский
совет вкупе с ближайшими советниками королевы — ради такого случая пришлось побеспокоить даже лорд-канцлера Уолсингама. Уже во второй половине дня я, сославшись на необходимость высочайших указаний, испросил аудиенции у моей госпожи — на самом деле мы беззаботно болтали подобно двум закадычным друзьям под осенними кронами парка. И вдруг, в то самое мгновение, когда мы пришли к окончательному согласию по всем пунктам моего проекта, она схватила мою руку и, испытующе погрузив свой величественный взор в мои глаза, произнесла:
— И ты, Джон Ди, как повелитель новых провинций и как вассал моей короны, никогда не упустишь из виду благо и счастье нашей высочайшей персоны?
Я рухнул перед ней на колени и поклялся, призвав в свидетели и судьи самого Господа Бога, что отныне нет для меня других устремлений, чем те, которые бы способствовали власти и господству английской короны в Западном индийском полушарии.
Тогда ее глаза странно блеснули. Она сама своей крепкой рукой подняла меня с колен и задумчиво проговорила:
— Хорошо, Джон Ди. Вижу, что ты не колеблясь пожертвуешь жизнью своей и счастьем на службе... отечеству, покорив нам новые земли. Альбион благодарит тебя за твою добрую волю.
С этим холодным и не совсем понятным напутствием она меня отпустила.
В ту же ночь завистливому и близорукому лорд-канцлеру Уолсингаму удалось убедить королеву отложить предприятие на неопределенный срок, дабы позднее подвергнуть его еще раз тщательной проверке...
А через два дня королева Елизавета, не попрощавшись со мной, отбыла со своим двором в Лондон.
Я был сломлен окончательно. Никакие слова не в состоянии выразить отчаянье моего сердца.
Ночью мне явился Бартлет Грин и, по своему обыкновению раскатисто смеясь, принялся дразнить меня:
— Хоэ, возлюбленный брат Ди, как же это тебя угораздило, косолапый вояка и хранитель государственных ключей, вломиться прямехонько в хрустальные грезы твоей будущей ненаглядной женушки и так бесподобно учтиво оттаскать за волосы девичью ревность ее величества! А ты еще удивлялся, что кошки царапаются, когда их гладят против шерсти!
Речи Бартлета раскрыли мне глаза, и заглянул я вдруг в сердце Елизаветы, и прочел в нем как в открытой книге, и понял: не потерпит она, чтобы еще какая-нибудь страсть, кроме как к ее высочайшей особе, владела моей душой!
В отчаянье и страхе я подпрыгнул в постели и стал заклинать Бартлета присоветовать, каким образом вернуть мне расположение оскорбленной дамы. В ту ночь Бартлет многому меня научил и неопровержимо доказал с помощью магического угля, который подарил мне, перед тем как перейти в другое измерение этого мира, что моим планам противостоят королева Елизавета и лорд Уолсингаы: он — потому что метит в ее любовники, она — из-за своей оскорбленной женской гордости. Ярость и долго сдерживаемая жажда мести за все причиненные мучения и соблазны ослепили меня и сделали послушным орудием в руках Бартлета, который растолковал мне, каким образом покорить моей воле и крови строптивую «бабенку».
Итак, в ту же ночь я приготовился отомстить всею силой моей бьющей через край страсти и лихорадочно следовал указаниям призрачного Бартлета Грина.
Однако не рискну описывать здесь по порядку ceremonias, которую исполнил, дабы стать властелином души и тела Елизаветы. Бартлет помогал в ужасном действе, когда пот, струившийся у меня изо всех пор, заливал глаза и мне становилось так дурно, что, казалось, вот-вот потеряю сознание. Могу лишь сказать: есть существа, один вид которых столь кошмарен, что кровь стынет в жилах; ну это-то ясно, но вот поймет ли кто-нибудь меня, когда скажу: незримое их присутствие еще кошмарней! Тогда к паническому страху примешивается жуткое чувство собственной слепой беспомощности.
Наконец я справился с последними заклинаниями, которые произносил вне дома, стоя нагим под ущербной луной на изрядном холоде; я поднял черный угольный кристалл — лунный свет заиграл на его зеркальных гранях — и, собрав всю мою волю, в течение того времени, кое потребно, чтобы трижды повторить «Отче наш», с чрезвычайным напряжением фиксировал взгляд на камне...
Бартлет куда-то пропал, а мне навстречу через парковый газон, с закрытыми глазами, какой-то дерганой, марионеточной походкой, шла королева Елизавета... Я, конечно, заметил, что она спит, но это был не нормальный естественный сон. Вообще весь ее облик рождал скорее ощущение механической куклы, привидения. И тут я услышал в моей груди то, чего мне никогда более не забыть. Это уже не было пульсацией человеческой крови — нет, это был дикий, не поддающийся никакой артикуляции вопль, он брызнул прямо из сердца, а ему из какой-то запредельной дали, скрытой тем не менее в сокровенных глубинах моего «я», ответило эхо такой инфернальной какофонии, что у меня от дикого ужаса волосы встали на голове дыбом.
Собрав, однако, все свое мужества, я схватил Елизавету за руку и увлек в спальные покои, как велел Бартлет. В первый момент ее рука обожгла меня потусторонним холодом, однако вскоре ледяное тело согрелось, словно, по мере того как я его ласкал, кровь моя перетекала в него. Наконец мои нежные ласки возымели действие, и улыбка наслаждения тронула губы застывшего мертвенного лика, что послужило мне знаком внутреннего согласия и разбуженной страсти; я не стал более медлить и, обуянный желанием, внутренне ликуя торжеством победителя, совокупился с нею всеми силами моей души.
Вот так, насильно, овладел я предназначенной мне судьбою женщиной.
Начиная с этого места,
