Бисмарк довольно сдержанно, даже с неохотой реагировал на требование о приобретении немецких колоний и расширении сфер влияния. Это было время колониальных авантюристов вроде Карла Петерса и Густава Нахтигаля, которые водрузили германский флаг над Восточной Африкой и Камеруном, а затем с помощью прессы, давления массовых колониальных организаций и экономических союзов в какой-то степени вынудили империю установить протекторат над этими странами. Такая позиция изменилась при преемниках Бисмарка. Под давлением массовых организаций нового типа, вроде основанного в 1887 г. Германского колониального общества, но прежде всего Пангерманского союза, образованного в 1891 г., немецкие колонии в Африке и Океании превратились в официальную составную часть германской внешней политики. Юго-западная Африка (ныне Намибия), Восточная Африка (ныне Танзания), Того и Камерун стали немецкими протекторатами, так же как и китайский Циндао и часть Новой Гвинеи. О разделе мира еще можно было по-джентльменски договариваться с европейскими соседями. Об этом свидетельствовал принятый на Международной конференции в Берлине в 1885 г. Акт о Конго, германо-британский договор о Занзибаре 1891 г. и, наконец, Альхесирасский договор 1906 г., с помощью которого был урегулирован марокканский вопрос.
Опаснее были, однако, два других элемента германской мировой политики. Это, во-первых, продление немецкой оси влияния через Вену и Юго-восточную Европу во владения Османской империи вплоть до Месопотамии. Кульминацией действий на данном направлении стало строительство Багдадской железной дороги в 1899 г., а также поездка Вильгельма II на Восток, помпезная и провоцировавшая как Россию, так и Англию. Тем самым были затронуты как русские амбиции на Балканах и Босфоре, так и английская позиция на Среднем Востоке и в Индии. Каждый конфликт в этих невралгических узлах мировой политики должен был повлиять на мир в Центральной Европе. Во-вторых, речь шла о политике наращивания потенциала Германии. С того момента, как в 1897 г. немецкую внешнюю политику возглавил Бернхард фон Бюлов и почти одновременно во главе морского ведомства встал адмирал Альфред фон Тирпиц, началось ускоренное строительство немецкого военного флота, который мог бы дать отпор самой мощной тогда морской державе — Великобритании. При этом имела место не четко просчитанная силовая политика, а волна национального воодушевления, подлинно массового движения и стремления к самоутверждению, — волна, связанная с попыткой компенсировать глубоко укоренившийся комплекс неполноценности по отношению к «английскому кузену», во многом превосходившему Германию. На гребне этой волны был прежде всего Германский флотский союз, самое сильное немецкое пропагандистское объединение, насчитывавшее более миллиона членов. В общественной дискуссии того времени совершенно не играл роли тот факт, что проведение такой политики толкало Англию на сторону европейских фланговых держав — России и Франции. Как когда-то, перед объединением Германии, так и теперь господствовало всеобщее настроение, подогретое эмоциями и темными чувствами масс, направленное против аргументов, оправдывавших европейское равновесие. Правда, на сей раз такое движение имело представителей и в политическом руководстве, прежде всего в лице императора, не упускавшего возможности провоцировать и беспокоить британских политиков своими воинственными выступлениями и плохо продуманными речами.
* * *
ГЕРМАНСКАЯ ВОСТОЧНАЯ АФРИКА
«Вся колониальная история — это, конечно, надувательство, но она нужна нам для выборов», — утверждал Бисмарк в 1884 г. Он нехотя проявил готовность уступить давлению общественности и передать под защиту Германской империи африканские территории, приобретенные купцами и авантюристами. Бисмарк считал, что сумеет сделать колониальную пропаганду полезной для государства, преемники же Бисмарка все более склонялись к тому, чтобы поставить государство на службу колониалистским и националистическим массовым организациям. Немецкая общественность воспринимала заморские владения в качестве залога немецкого «мирового значения», окутанного романтически-авантюрным флёром. Гора Килиманджаро в Германской Восточной Африке, высотой 5895 м, считалась «высочайшей немецкой горой».
Итак стрелки были переведены в сторону именно такого формирования европейских союзов, которое виделось Бисмарку в его кошмарных снах. В 1904 г. Великобритания и Франция урегулировали свои колониальные разногласия и заключили далеко идущий союз, entente cordiale[45]. После того как в 1905 г. закончилась неудачей попытка Вильгельма II возобновить прежний германо-российский союз, через два года последовало заключение англо-российского договора, покончившего с двусторонним соперничеством на Среднем Востоке. Германия увидела себя окруженной и политически изолированной, если не считать австрийского союзника, который, однако, представлял собой скорее обузу из-за своей длительной вовлеченности в балканские проблемы.
Ощущение того, что Германия попала в окружение, породило упрямое настроение, формулируемое как «именно теперь». Начался подъем массового невротического национализма, развернувшего свою деятельность в усиленной агитации Пангерманского союза. С этой ситуацией связывалось военное планирование. Начальник Генерального штаба граф Альфред фон Шлифен с 1905 г. разработал план на случай войны — считая ее неизбежной, — план развертывания войск на два фронта. Так как военный потенциал Германии был недостаточен для ведения войны одновременно против России и Франции, основную массу немецких войск следовало сосредоточить на Западе в расчете на медлительность России в мобилизации армии. Немецкой армии предстояло в течение нескольких недель в ходе молниеносной войны под кодовым названием «Канны»[46] окружить и уничтожить французскую армию широким охватывающим маневром вокруг оси у Меца, пройдя через нейтральную Бельгию и Северную Францию. Затем предполагалось повернуть войска против русской армии. План, не согласованный ни с командованием флота, ни с внешнеполитическим руководством, содержал ряд моментов, возымевших роковые последствия. Это, во-первых, автоматизм, с самого начала делавший при осложнении отношений с Россией неизбежной войну с Францией, и, во-вторых, запланированное нарушение нейтралитета Бельгии, гарантированного Великобританией, что просто вынуждало Англию вступить в войну против Германии.
И внешнеполитический и внутриполитический горизонт заволакивало тучами. Социальный мир утрачивал стабильность. Социал-демократия усиливалась от выборов к выборам, нарастание забастовок свидетельствовало о растущем самосознании профсоюзов. Объектом открытой и безнаказанной критики как в печати, так и с парламентских трибун становились даже основы существовавшего порядка. Феодальные власти вызывали возмущение, равно как и состав офицерского корпуса. Предпочтение, оказывавшееся дворянству, официальное двуличие в дуэльном кодексе — ситуация, когда господа могли доводить свой поединок до смертельного исхода, не боясь судебного преследования его участников за убийство, были скандальными. И все это стало лишь первым ощущением взрыва общественного гнева, когда в ноябре 1913 г. произошел известный Цабернский инцидент, в ходе которого военная каста показала гражданской Германии, «кто в доме хозяин». Прусские военные, исполненные заносчивого чувства превосходства, позволили себе злоупотребления по отношению к населению эльзасского города Цаберн (Саверн) и не только не были наказаны военным и политическим руководством, но, напротив, взяты под защиту и оправданы.
Атмосфера внутреннего напряжения в обществе все более сгущалась, и сообщение об убийстве австро-венгерского престолонаследника — эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараеве 28 июня 1914 г. подействовало буквально как очищающая гроза. В условиях быстро обострявшегося международного кризиса и военной опасности немецкий народ снова обрел единство. «Дух 1914 года», воодушевление, с которыми немцы, включая и социал-демократов, приветствовали начало войны, были прежде всего объяснимой с точки зрения социальной психологии реакцией как на невыносимое внешнеполитическое давление, так и на утрату внутреннего единства в предшествующие годы. Губительными и трагическими аспектами немецкой истории является то, что «внутренняя консолидация» бисмарковскои империи в мирное время все отдалялась и смогла стать реальностью только в пору войны, да и то на короткое время. С поражением в войне проигранным оказывалось внутреннее единство государства, и поэтому подлинной истиной Веймарской республики должна была стать гражданская война.
IX. Великая война и послевоенное время (1914–1923)
