— Неправда! — резко встал Гудошников и пристукнул стулом. — Все было! И останется и будет!
— Что останется? Дома, каналы, паровозы?
Жиляков по-прежнему был спокоен, даже чуть ленив, и только синяя жилка на виске под тонкой кожей билась напряженно и часто.
— И Рублев, и Пушкин, и «Слово о полку Игореве», и Рахманинов останется, и старец Дивей.
— Я не верю.
— Сейчас можете и не верить. Скоро увидите сами.
Бывший учитель посмотрел на Гудошникова с интересом, но в уголках сжатых губ таилась злоба.
— Я уже видел! — неожиданно воскликнул он и метнул свою длинную руку в сторону окна. — Я видел, как зорили монастырь!
— Монастыри закрывают, по воле народа. — Гудошников стукнул ножками стула. — Республике не нужны дармоеды.
— Согласен, но зачем же библиотеку-то в грязь? Зачем книгами дорогу мостили? — Глаза Жилякова блеснули и тут же потухли. — В монастырской библиотеке были автографы Ефросина, энциклопедический сборник… А иконы рубили? Золотые и серебряные оклады не бросили, молотком сплющили и увезли, а иконы — под топор! Иконы-то подороже окладов были, я знаю, что говорю, знаю! И вашим этим… товарищам говорил там, — он снова показал в окно. — Ответили так же, как вы: по воле народа, дескать, дармоеды не нужны…
Никита молчал. В пыльной комнатке вдруг все загрохотало, вздрогнул потолок, пошла трещинами штукатурка: вверху по лестнице бежали дети… Жиляков посмотрел на задымившие сухой известью стены, распрямился, плечи расправил.
— По воле народа? Нет, народ кругом стоял, смотрел, — тихо проговорил бывший учитель, когда стук детских ног над головой смолк. — А дорогу мостили и рубили извозчики… Извоза сейчас мало, так они на все руки мастера стали… Так что я уже посмотрел, не хочу больше смотреть, не желаю. Увольте.
— И все-таки, где рукопись? Я приехал за ней из Питера, из университета. — Гудошников держал себя в руках, старался говорить мягче. — Эта рукопись не может принадлежать одному человеку, это национальное достояние, и вы должны понимать.
— Хотите продать за границу и купить паровоз? — Жиляков смотрел уверенно, независимо и этим злил Никиту. — А что? Вам дадут за нее паровоз, может быть, даже два. Смотрите, не продешевите. Только сначала отыщите ее! Я не смог остановить извозчиков там, возле монастыря, а здесь остановлю! И горжусь этим! Можете меня арестовать, расстрелять… Со мной делайте что хотите.
Он отвернулся и стал смотреть в окно. Жилка на его белом виске успокоилась, улеглась, словно ему и впрямь было все равно, что с ним сделают.
Гудошников долго смотрел в спину Жилякова. Вести разговор дальше было бессмысленно, следовало уходить, но он никак не мог сдвинуться с места. Над головой снова раздался стук детских ног, скрип деревянной лестницы и разнобой голосов. Никита развернулся и под этот шум пошел к выходу.
Целую неделю Гудошников жил в подвале ЧК, ожидая, когда наконец освободится Муханов; целую неделю рыскал по городу в поисках бывших соседей Христолюбова и извозчиков, хоронивших его. Извозчиков — хмурых, бородатых мужиков — он нашел на пристани, где они сидели в ожидании какой-нибудь работы. Сидели они молча, одинаково скрестив руки, глядели без любопытства, с тоской, а отвечал Никите за всех один:
— Знать не знаем… Сказано было закопать — закопали. А как звали упокойника — не ведаем.
— Кто вещи у старика забирал? Кто еще на похоронах был? — напирал Гудошников.
— Нам овсом заплатили, а кто вещи забирал — не знаем…
Муханов спустился в подвал через неделю, когда ударили первые заморозки. Пришел невеселый, молчаливый.
— Беспризорников я вроде как арестовал и в монастырь отправил, — будто между прочим сообщил он. — Двух красноармейцев туда послал, охранять и печи топить. Жрать нечего, так пусть хоть в тепле сидят.
— Не могу… — тихо сказал Гудошников. — Ты меня таким способом не агитируй.
Предводителя компании беспризорников — лысого, в струпьях, мальчишку — он встретил несколько дней назад среди собак, стерегущих базарную свалку. Пацан сидел на рыбной бочке и что-то жевал. Стая бродячих псов, расположившись полукругом, заглядывала ему в рот. Едва Никита приблизился, как серый кобель с обмороженными ушами поджал по-волчьи хвост и ощерился.
— А, это ты, инвалид! — обрадовался мальчишка, и кобель успокоился. — Оторвался от ментов или выпустили?
— Оторвался, — в тон ему сказал Гудошников.
— Я тоже! — Пацан стукнул босой ногой по бочке. — Киря, вылазь!
Из бочки появился мальчишка лет пяти, в лохмотьях, в калошах, надетых на босую ногу. Никита вынул из кармана ломоть хлеба, разломил, протянул детям. Однако лысый забрал обе половинки.
— Мы седни уже хавали, — сказал он. — Утром съедим, Киря, потерпи.
Киря заплакал. Собаки, насторожившиеся было при виде хлеба, заскучали.
— А наших всех повязали, — вздохнул лысый. — Мы вот только вдвоем остались.
Гудошников отвернулся, сжал кулаки, до скрипа сомкнул зубы.
— Дай маленечко, — протянул Киря. — А то я спину чесать тебе не буду…
— Ладно, — смилостивился предводитель и, отщипнув кусочек хлеба, отдал мальчику. — Жуй, а то помрешь — хоронить придется.
— Вот что, орлы, пошли со мной! — сказал Гудошников и взял маленького за руку. — У меня тут один подвальчик есть, тепло, светло и мухи не кусают.
— Какой подвал, где? — насторожился лысый. — Я все подвалы в Олонце знаю.
— Да есть тут один, меня пустили, и вас пустят. Пошли!
— Темнишь, дядя, — не поверил лысый, а Киря вырвал свою ручонку из руки Никиты и тут же юркнул в бочку. — В подвалы нынче не пускают.
— Ну, в ЧК тот подвал, у Муханова, у моего товарища, — объяснил Гудошников. — Он ругаться не будет, пустит.
— А иди-ка ты в баню! — посоветовал лысый. — Гуляй-гуляй, инвалид! А прикидывался — книжку старинную ищу! Гуля-ай!
Собаки заворочались, приступили к лысому вплотную — то ли защищая, то ли чуя запах хлеба у него за пазухой.
— Замерзнете ведь, ребятишки! Скоро зима!
— Ничё! С собаками мы не замерзнем! — рассмеялся предводитель. — С собаками тепло, не впервой! А ты иди, иди в свой подвал!
Муханов был понурым, озабоченным, красные от бессонницы глаза смотрели в пол.
— Арестовал-то арестовал, да ведь разбегутся, — рассказывал он. — Их ни теплом, ни кормежкой не удержишь. Зиму просидят, а весной — в бега…
— Эх, Серега, Серега, — вздохнул Гудошников. — И как тебе все объяснить?
— Ты не объясняй, комиссар, — отмахнулся Муханов. — Кстати, у Жилякова той рукописи, которую ты ищешь, нету. И не было.
