Семенович слишком четко разграничивал дневное бдение и ночные кошмары, чтобы обнаружить между ними тонкую связь, которая ясна любой женщине, но невидима для мужчины. Сны – отражение действительности. Самое прямое и неискаженное отражение. В темное время суток они обличают наши желания, покрытые стыдом, и обнажают помыслы, в которых мы не можем себе признаться днем. Только ночью можно заглянуть в бурлящий котел своего подсознания и обнаружить там довольно удивительные вещи, о которых и не подозреваешь. Например, то, что ненавистный тебе человек начинает играть немаловажную роль в твоей жизни, а ты этого еще не понял или отказываешься принять.
Наступил полдень. Вирусологи стеклись в комнату отдыха, чтобы пообедать и обсудить что-нибудь, как случалось каждый день. Раздавались запахи разогретой еды, слышалось шуршание бумажных пакетов, не смолкал мерный гул голосов. Гордеев, находясь в прекрасном настроении, что было крайней неожиданностью для Марины, с неистовым воодушевлением рассказывал всем собравшимся о своих научных достижениях. Горбовский пришел через пару минут, но сохранял молчание, в рассказ коллеги не вмешивался, и, наверное, даже не слушал его, и в целом выглядел спокойно.
– А где же Гаев? – воскликнул Гордеев, осмотрев присутствующих и не обнаружив своего самого верного оппонента.
– В лаборатории остался. Сказал, что задержится, – сообщил Горбовский.
– То-то я думаю, слишком тихо, никто мне не возражает, не перебивает, не спорит, – усмехнулся Гордеев и продолжил свое повествование.
Было только начало первого, и Марина, вопреки полученному совету, решила отправиться на обед в отдел микробиологии, вспомнив о просьбе Крамаря, которому она обязана. Спицына не знала, как сообщить о своем решении коллективу, чтобы на нее не затаили обиду или подозрение. До этого дня она обедала здесь и получала от времени, проведенного с вирусологами за одним столом, лишь удовольствие. Но сегодня… сегодня она не могла вынести присутствия Горбовского, как делала это всю неделю. Слишком многое, невидимое, но ощущаемое, произошло сегодня между ними за какие-то несколько часов.
Марина молча взяла свой пакет с едой, поднялась из-за стола, виновато осмотрела коллег. Все, кроме Горбовского, подняли головы ей вслед. Она не решалась заговорить первой и ждала, пока ей зададут вопрос.
– Ты куда это, Мариша? – нахмурился Пшежень.
– Я обещала Сергею Ивановичу…
– Как! Уходишь к Крамарю! Негодяй! – замахал руками Гордеев. – Наглый Кощей похищает нашу красну девицу, братцы!
– Он очень помог мне сегодня утром, – Марина посмотрела на Горбовского и встретилась с его потерянным взглядом. Наконец-то и он поднял глаза, услышав, о чем разговор, – и попросил меня пообедать в его отделе. Я должна его как-то поблагодарить, вот и иду. Он хотел поговорить со мной.
Она все еще мялась на месте. Молчаливый взгляд Горбовского удерживал ее на месте прочнее, чем громкие уговоры остальных.
– Ну что же, ладно, иди, – отпустил Пшежень, немного нахмурившись.
– Спасибо, Юрек Андреевич. Надеюсь, вы понимаете, что мне было бы приятнее остаться с вами. Но сегодня так нужно. Я обязана этому человеку.
Никто не стал уточнять, чем Крамарь так помог Марине, что она должна теперь обедать с ним. У вирусологов было достаточно чувства такта, чтобы предположить степень интимности вопроса и благоразумно промолчать. Только Гордеев знал, в чем дело.
Марина ушла, и отчего-то все замолкли, будто расстроились. Горбовский чувствовал себя неуютно. Гаев пришел только к середине обеда и сообщил, что у него все идет как нельзя благополучно, и что он, так сказать, на пороге открытия. Он выглядел очень довольным, несмотря на то, что Марины за обедом не было. Ему словно и не было дела до ее отсутствия.
Сказать, что Крамарь был рад встрече, значит, промолчать. Зная своенравие молодой практикантки, он вовсе не ожидал, что она действительно придет к нему на обед. Микробиологи были приятно удивлены новым лицом в коллективе и безропотно приняли Спицыну за стол. Обед прошел шумно и весело. Выражая свое гостеприимство, ученые завели речь именно о том разделе микробиологии, в котором была заинтересована Марина. Обсуждали в основном три основные гипотезы происхождения вирусов. Буквально на днях Пшежень как раз подробно рассказывал Марине о методах молекулярной филогенетики.
– Видите ли, коллеги, – вещал Крамарь, жуя бутерброд, – я склонен быть уверенным, что вирусы произошли из сложных белковых комплексов и нуклеиновых кислот, причем в то же самое время, что и первые живые клетки на Земле. Миллиарды лет вирусы зависят от клеточной жизни. Об этом пишет сам Ремизов, а мы все знаем, что его авторитет невозможно пошатнуть.
– Ремизов – Ремизовым, но ты и правда думаешь, что надо разграничивать вирусы и другие неклеточные формы жизни?
– Говоря таким образом, мы их уже разграничиваем.
– Но постой, вирусы и вирионы…
– Вирионы невозможно рассматривать как вирусы – у них нет белковой оболочки…
– Зато есть молекулы РНК! К тому же ряд характеристик все же позволяет сблизить вироиды с вирусами.
– Сблизить! – поднял палец Крамарь. – Но не отождествить, заметьте. Вы можете называть их даже субвирусными частицами, но это – не вирусы.
– Но ведь вирус гепатита D имеет РНК-геном, схожий с геномом вироидов, – вмешалась Марина, понимая, что может блеснуть кое-какими знаниями.
На нее посмотрели по-новому.
– Однако он сам не синтезирует белок. Для этого он использует белок капсида вируса гепатита B и может размножаться только в клетках, заражённых этим вирусом.
– Именно поэтому вирус гепатита D является дефектным.
– Я считаю, – начал один из ученых, Стриженов, – что каждая теория несовершенна. Послушайте, ведь гипотеза коэволюции, которую мы так обсуждаем, противоречит определению вирусов как неклеточных частиц, зависимых от клеток-хозяев.
– А регрессивная – не объясняет, отчего даже мельчайшие клеточные паразиты никак не походят на вирусы, – сказала девушка.
– Вот именно, – закивал Стриженов.
Крамарь был горд, ведь именно он пригласил Спицыну. В отделе она нравилась всем с самого момента знакомства, с первого дня ее пребывания в НИИ, с первой экскурсии. Особенно девушка импонировала самому Крамарю. После обеда он провожал ее обратно и заговорил о том, ради чего и позвал ее.
– Марина, ты подумала о том, что я предлагал тебе утром?
– Подумала. И я не знаю, что ответить. Я не хочу отнимать у Вас время.
– Если все зависит только от моего времени, то я готов отбросить это и услышать положительный ответ. Я беспокоюсь, Марин, – они во второй раз за день остановились у входа в секцию вирусологии и обратились друг к другу. – Я провожу тебя сегодня вечером. Это не обсуждается. Как я могу позволить, чтобы он напал на тебя еще раз.
Марина ничего не отвечала. Вдруг дверь открылась, и им пришлось отступить на несколько шагов. Это был Горбовский. Увидев Марину и Крамаря вдвоем, он, как ему показалось, ничего не испытал, кроме раздражения: кто-то тратит время на воркование, вместо того, чтобы работать. Коротко пожав руку Сергею Ивановичу, Горбовский пошел прямо по коридору и вскоре скрылся за поворотом.
