Пока Беатриса пребывала в раздумье, силясь ответить на эти непростые вопросы, Маурисиу включил радиоприемник, и оттуда зазвучал громовой раскатистый баритон:
— …Восемь тысяч семей Сан-Паулу расстаются со своими сыновьями и денежными накоплениями ради революции. С оружием в руках молодые люди занимают позиции на баррикадах, где они готовы сражаться насмерть за свободу и достойную жизнь своих соотечественников. Вот они, наши герои! Вот он, золотой фонд нации, которым мы вправе гордиться! И, пока не пробил час решающей схватки с войсками диктатора, каждый из вас еще может пополнить ряды этих доблестных бойцов. Все на баррикады, товарищи! Да здравствует революция! Победа будет за нами!
Далее последовала бравурная музыка, призванная эмоционально усилить пламенную речь неизвестного оратора.
Беатриса растерянно уставилась на брата:
— Что это было, Маурисиу?
— Революционное радио Сан-Паулу! — взволнованно ответил он. — Это значит, что революция там идет полным ходом, повстанцы уже захватили государственный радиоканал, и еще это значит, что я не должен тут отсиживаться. Мое место на баррикадах!
— Но при чем тут ты?! — испуганно воскликнула Беатриса. — Пусть жители Сан-Паулу сами борются за свои права, если они считают, что президент Варгас притесняет их гораздо больше, чем остальных жителей Бразилии. У них там и своих бойцов хватит, ты же только что слышал!..
Маурисиу с укором посмотрел на сестру:
— Вот уж не думал, что в столь ответственный момент, когда решается судьба всей страны, мы с тобой окажемся по разные стороны баррикад.
Беатрисе его пафос показался чрезмерным и неоправданным, о чем она и сказала брату:
— Не надо записывать меня во вражеский стан! Поумерь свою горячность. Я вовсе не испытываю симпатий к Жетулиу Варгасу. Я просто не хочу, чтобы пролилась кровь, чтобы молодые люди гибли на баррикадах, и тем более не хочу, чтобы в числе погибших оказался ты, мой любимый и единственный брат!
— Тебе будет приятнее сознавать, что твой брат повел себя как жалкий трус?
— Но мы живем далеко от Сан-Паулу, нас это не касается! Маурисиу вскипел от негодования:
— Неужели ты, моя образованная сестра, мыслишь так же, как самый примитивный обыватель?! Неужели ты забыла, какие убытки понесли мы и все прочие плантаторы в нашей округе из-за низких цен на кофе? А ведь эту преступную ценовую политику проводит не кто иной, как президент Варгас, И, если в результате революции он уйдет в отставку, я буду счастлив, что внес свою лепту в это благое дело!
Не желая больше объясняться с сестрой, он стал собираться в дорогу. И тут у него за спиной прозвучал грозный голос матери:
— Что здесь происходит? Ты собираешь вещи, Маурисиу? Он не успел ответить — Беатриса опередила его:
— Мама, он идет на баррикады, в Сан-Паулу! Останови его! Франсиска инстинктивно сделала шаг в сторону, загородив своей статной фигурой дверной проем.
— Только через мой труп, — вымолвила она глухим, жестким голосом, однако на Маурисиу это нисколько не подействовало.
— Мама, я уже все решил. Не надо устраивать семейных сцен. Я перестану себя уважать, если не поддержу тех смельчаков, которые бросили вызов диктатору, — ответил он не менее жестко.
— Нет, ты никуда не пойдешь, — стояла на своем Франсиска. — Я не могу допустить, чтобы мой единственный сын погиб в ужасной уличной бойне. Я не хочу потерять тебя, Маурисиу!
— И только поэтому я должен прятаться за твою юбку? — язвительно произнес он. — Ты меня плохо знаешь, мама. Твой сын не трус!
Он решительно шагнул к двери, легко отстранив при этом Франсиску, пытавшуюся преградить ему дорогу. Затем обернулся и, бросив прощальный взгляд на мать и сестру, бодро произнес:
— Не печальтесь! Пожелайте мне лучше удачи!
— Возвращайся поскорее! — тотчас же откликнулась Беатриса, а Франсиска, сжавшись как пружина, процедила сквозь зубы:
— Никогда тебя не прощу за этот безумный поступок!
— Даже если меня там убьют? — беспечно спросил Маурисиу, по молодости лет не понимая, какую боль наносит он материнскому сердцу.
В глазах у Франсиски потемнело, но она и теперь осталась верной себе, гневно ответив сыну:
— Даже в этом случае прощения тебе не будет! На том они и расстались.
Теперь Маурисиу предстояло проститься только с Катэриной. Он бойко зашагал к ее дому, и тут его сердце вдруг предательски защемило, противясь предстоящей разлуке с этой девушкой. До Маурисиу лишь теперь дошло, что он расстается со своей возлюбленной надолго, а может быть, и навсегда. При этой мысли идеалы революции разом померкли в его глазах. Стоит ли ради них рисковать жизнью и обрекать на страдания Катэрину? Сердце подсказывало ему, что не стоит, а рассудок в это время властно твердил: «Не распускайся, будь мужчиной!»
И, справившись с минутной слабостью, Маурисиу еще более уверенно зашагал навстречу неизвестности, скрывавшейся за пленившей его революционной романтикой.
Прощание с Катэриной вышло скомканным, торопливым. Зная, какую власть над ним имеет Катэрина, Маурисиу боялся, что может уступить ее уговорам и остаться дома, отказавшись от благородной миссии революционера. Поэтому он не дал Катэрине времени на расспросы и уговоры.
— Мы победим диктатора, и я вернусь! — сказал он, широко улыбаясь.
— А что же будет со мной? Я не смогу жить без тебя! — воскликнула Катэрина, и ее глаза наполнились слезами.
— Ты жди меня, — ответил он слегка дрогнувшим голосом. — Я скоро вернусь. Обязательно вернусь!
Глава 21
Революция, начавшаяся со студенческих волнений, выплеснулась на улицы Сан-Паулу, увлекая за собой огромные массы обнищавшего народа. Толпы безработных, прежде осаждавших биржу труда, теперь устремились на строительство баррикад, поскольку их руки давно соскучились по живому конкретному делу. Баррикады они сооружали с лихостью и азартом, используя в качестве строительного материала все, что подворачивалось под руку и что попадало в поле зрения. Опрокидывали автомобили и трамваи, выкатывали из магазинов пивные и винные бочки, оттуда же вытаскивали мешки и коробки, которые затем наполняли песком и камнями. Попутно, в стихийном порыве, изымались и запасы продовольствия — для повстанцев, защитников трудового народа.
Пламенные ораторы, выступая на многочисленных митингах, гордо именовали этот стихийный протест революцией, а владельцы крупных магазинов и мелкие лавочники вроде Эзекиела усматривали в происходящем не что иное, как погром и грабеж средь бела дня.
Те, до кого еще не докатилась беспощадная волна революции, наскоро заколачивали лавки и жилые помещения, пытаясь уберечь свое имущество.
