— Что ж ты, Никола? — журили несгибаемого строевика Красницкого. — Сдаешь позиции…
— Сдаем? — ворчал безотказный в работе, прозванный за свою сметку и сноровку не двужильным, а «двухголовым», сухопарый, рукастый Красницкий. — Никогда не сдадим. Подсчитывайте.
Подсчитали выработку.
— Я же знаю — не меньше двухсот… Доходные проценты, но они не радуют, — не скрывая досады, говорил Николай. — Зря цедим болтушку. Острову надо хребет ломать, как Медунов советует, иначе остров до дверей наших домов дойдет. Стою я на месте, а у землесоса фреза в воде горит… Вперед нужно двигаться, вперед!
За ночь тихо, не будоражно остров подкрался вплотную и наглухо закупорил среднюю горловину подводящего сооружения. Теперь вода текла уныло, того и гляди остановится дремотным озерком. Вышел из ремонта дюжий земснаряд «Сормовец». Пульпа — разжиженный грунт — хлестала из суставчатых труб землесосов во все стороны, затопляла бывшие до этого суходонными арыки, стекала в дженгели и затвердевала в них. Вовсю работали агрегаты, и впустую в речные выемки гнали ил и песок с утроенной скоростью.
Приехал главный инженер из марыйского управления, поговорил с Сергеевым. Прямо на землесосе Красницкого собрал всех специалистов и, выслушав их мнение, которое теперь заметно склонялось в пользу медуновского проекта, сказал:
— Положение критическое, нам чудом удается сохранять в канале прожиточный минимум. Необходим надежный приток, и средство к достижению этого одно — прямой проходкой через остров добраться до основного русла Аму-Дарьи. Ждать нечего, прогнозы интенсивности таяния ледников у истоков реки малоутешительные. Будем наращивать искусственное русло. — Приезжий инженер, строитель многих водохранилищ в Туркмении, Владимир Иванович Курылев одобрил проект Медунова. — Это верная техническая идея, реальная. Зря мешкали с ее осуществлением. — Он посмотрел на Николая Красницкого и обратился к нему: — Выводи, командир, свой фрегат из затона и не сбивайся с курса.
Наконец-то получил Дмитрий Петрович карты в руки. И выиграл спор с рекой, вернул ее по глубокому, прямому тракту к водозаборникам. Канал удлинился на восемьсот метров. Этого нет в справочниках, но это есть на участке инженера Медунова.
Сказать, что после воссоединения канала с Дарьей жизнь в Головном стала спокойнее, сказать слово «покой» — значит погрешить против истины. В особенности это благостное слово никак не подходит к Медунову. Он будто рожден для всяческих беспокойств и испытаний «огнями и водами». В дни пуска «малого» канала у Дмитрия Петровича была деловая встреча с начальником заставы; а два дня спустя случилась тоже встреча…
Катер мягко ткнулся в мокрый песок, задрал нос и осел кормой в воду чуть не до бортовых закраин. Медунов спрыгнул на берег, подтянул голенища у своих легких сапожек, сказал мотористу:
— Не забудь прикрыть машину чехлом. Гляди, афганец рванет.
— Ладно, Петрович.
На берегу, как всегда, его поджидал черный широкогрудый Трезор, способный сутками сторожить приход хозяина. Сокращая путь, Медунов с собакой перебрался через безводный арык и направился к дому по камышовым зарослям. Трезор бежал впереди, как и на охоте, удаляясь на такое расстояние, с которого был слышен не лай, а тонкоголосое повизгивание, предупреждающее о близости дикого кабана. Над пушистыми султанами камыша завиднелся высокий тутовник, повитый виноградом. Медунов пошел на него, замечая, что и собака клонила метелки в его сторону. На подходе к дереву Дмитрий Петрович вдруг услышал знакомое повизгивание, протяжное, призывное. Какая досада: не взял с собой ружья! В эти дни было не до охоты, хотя кряквы попадались стаями; непуганые, они проносились со свистом над головой. Верняком — на дуплет пара. А тут, видишь, и кабанов выследил Трезор. Опять донес ветерок протяжный визг, на этот раз необычный, злой. Медунов сдвинул на ремне в удобное положение охотничий нож в кожаном чехольчике и заспешил на зов собаки. На полянку выходил осторожно: Трезор затаился, примолк.
Возле дерева послышался шорох. Медунов обеими руками раздвинул камышовый занавес и чуть не столкнулся — нос к носу — с незнакомым человеком в тельпеке и халате, подпоясанном цветным платком. Медунов все это заметил с первого же взгляда, с мгновенной вспышкой мысли определяя, есть ли у незнакомца оружие. Кроме самодельного серпа, ничего опасного у незнакомца не было видно. Он чуть приметно вздрогнул, но лицом остался спокоен, словно заранее приготовился к встрече.
— Салам! — поздоровался он.
Ответив тем же, Медунов повел глазами в сторону раздерганного куста с опаленным боком и увидел настороженные, горящие, налитые злобой глаза Трезора. Его черная шерсть слилась с чернотой земли, закопченной, видимо, недавним костром.
Молчание и томительное ожидание исхода встречи были в тягость и тому и другому; первым не выдержал человек с серпом в полусогнутой, напрягшейся руке.
— Лбами почти стукнулись, как слепые, — сказал он по-туркменски. — Получается, что слепому торговцу слепой покупатель.
Подозрительного ничего не было в поведении встречного, но у Медунова, давнишнего жителя пограничной полосы, были свои, никому полностью не высказанные правила, оставленные ему в наследство еще отцом, Петром Медуновым.
— Есть и другая пословица, — тоже по-туркменски ответил Медунов. — Кривоногому дорога тесна…
— Кто же из нас кривоногий? Оба идем по дороге.
Турнир поговорок помог Медунову, заметившему, как у незнакомца лицо стало жарче огня. Должно быть, последние слова инженера пришлись ему не по душе.
— У пугливой овцы — в глазах волки, — продолжал он свой обстрел побасенками. — Темнеет, мне надо идти…
— И мне надо, — начал поторапливать ход событий Медунов. — Ночь — плохой помощник при таких встречах.
— Хош, — сказал торопливый спутник и резким махом скосил перед собой несколько камышин. — Саг бол! — неизвестно за что поблагодарил он Медунова.
— В колхоз идешь? — остановил его вопросом Медунов.
— Да. К председателю дело есть. Я из дальней бригады.
— А контора-то колхоза в другой стороне.
Внезапное молчание.
— Не хочу через арык прыгать. Обойду.
— Вот и хорошо. Вместе обойдем. Пошли!..
Видимо, незнакомец не нуждался в спутнике. Он повернулся и шагнул в чащу. Трезор свирепо оскалил клыки, испытанные на кабаньем горле, выскочил из-под куста и бросился к ногам незнакомца. Медунов прикрикнул на него, вернул назад.
— Не бойся. Рядом пойдем — не тронет…
Прежде всего Дмитрий Петрович позаботился о том, чтобы побыстрее выбраться на дорогу. И в этом помог ему верный Трезор, первым уловивший голоса людей и указавший к ним кратчайший путь. На хлопковой карте оказался мираб Эмин-ага со своим шестнадцатилетним внуком Джомотом. Старик, обрадовавшись гостям, устремился было с тунчой к костру, кипятить чай, — Медунов остановил его и тихо шепнул:
— Ваш?
Мираб со стариковской доскональностью осмотрел пришельца, попросил у него серп, поговорил и, похвалив его за любовь к пословицам, сказал:
— На курином яйце и на голове плешивого волосы не вырастут… Дошел до стены. Остановка. Нет тебе хода…
Эмин-ага сделал Дмитрию Петровичу скрытый знак рукою: «Не наш…» — и послал внука вместе с Медуновым до «конца» дороги. А дорога привела их на пограничную заставу. И тут с непогрешимой точностью выяснилось, что задержанный пытался в эту же ночь улизнуть за кордон, побуждаемый своими, вескими причинами… В боевой актив инженера Медунова было записано новое, четвертое задержание нарушителя государственной границы.
Седоволосый пограничный офицер, знавший железнодорожника Петра Медунова, говорил Медунову-младшему:
— Никогда не забывай про своего отца, Дмитрий… И помни: месть врагам — святая месть, а ярость — благородная.
С такими выползнями змеиных гнезд, как задержанный «человек с серпом», у Дмитрия Петровича есть и личные счеты, порожденные давно погасшим и унесенным каруселью вечности черным днем.
Большая семья Медуновых жила тогда в Чарджоу. Отец работал машинистом на паровозе, а мать, Раиса Семеновна, домохозянничала, воспитывала детей, которых она, как говорил муж, повадилась рожать двойнями: Митю вместе с Любой, Володю с Олей, а Мишу с братиком Сережей. Девятилетний Митя в последний раз видел отца. Был он неугомонным охотником, имел утлую лодчонку, дорогое фамильное ружье, легавую старенькую суку Зазнобу. Однажды, в летнее воскресное утро, отправился он с Зазнобой на охоту и больше не вернулся домой, оставив своих горластых двойняшек сиротами. Говорили потом, что видели его лодку на той стороне Аму-Дарьи. Оттуда, из Фараба, вплавь добралась до Чарджоу любимица семьи Зазноба. У кого он был и что там делал? Эта роковая тайна долго оставалась неразгаданной. Думали всяко, но до истины докопаться не могли.
