Читаем без скачивания "Пощады никто не желает!" АнтиЦУСИМА - Глеб Дойников

Из-за хода и неплотного пластыря возникло опасение за прочность переборки и я спустился вниз посмотреть что происходит. Затем я ушел к турбинам и не выходил из жилой палубы почти до прекращения стрельбы, до которого время пролетело незаметно за обходом динамо-машин, турбин и за выпуском воздуха из мин. Заходил я также и в кормовое подбашенное отделение 12" орудий, где я застал прислугу подачи в столь же спокойном настроении, как и их командир башни - лейтенант Залесский. Они деловито производили подачу, причем старый запасной квартирмейстер хриплым монотонным голосом обещал кому-то "побить рожу", если он будет еще трусить. Мне так было приятно присесть на несколько минут около этих спокойных людей и переброситься с ними несколькими словами.

Не знаю, через сколько времени была сыграна минная атака, и я выбежал наверх. Но оказалось зря, японские миноносцы обгоняли нас на расстоянии мили в три и не выказывали намеренья нападать. Несколько раз выстрелили по ним из 6" пушки, но конечно за дальностью расстояния не попали. Рявкнула даже наша кормовая башня,что было явно излишне. За японскими миноносцами на север шло еще несколько крейсеров с которыми мы также обменялись безрезультатными залпами. Затем неожиданно "Сисой", "Петропавловск" и примкнувшие к нам "Громобой" и "Баян" повернули на юг, там слышались выстрелы наших и неприятельских броненосцев. Мы, как могли спешили им помочь, но наша помощь не потребовалось, враг отвернул раньше.

Дальше картина неожиданно изменилась: крейсера наши в одной кильватерной колонне оказались идущими на север, а броненосцы опять шли на северо-восток, причем, мало-помалу, стали уходить от "Сисоя", и "Петропавловска", державшихся вместе и не могущих держать хода более 8 узлов. Особенно отставал "Сисой", у которого дифферент на нос стал таким, что вода доходила почти до верха форштевня. Ухтомский со своими судами мало-помалу стал уходить вперед; темнота наступала более и более, и, наконец, Ухтомский окончательно перестал быть видным. По-моему, все это происходило в продолжение не более двух часов, и хотя я временами и уходил вниз к своим динамо и турбинам, - однако все-же хорошо запомнил картину.

С наступлением темноты мы оказались одни с "Петропавловском" и догнавшим нас "Рюриком". Все огни были скрыты, закрыто все освещение до жилой палубы. Так как атаки пока не было, то я большей частью был уже внизу. То у своих машин, то в верхнем офицерском отделении, где собрались почти все офицеры около наших пострадавших докторов. Сидели, тихо разговаривали о минувшем дне, о нашем положении, курили и ели корибиф прямо руками из коробок. Команда тоже сидела группами, кроме людей у оставшихся исправных пушек, а именно: кормовой башни, 2-х 47 миллиметровых пушек на спардеке, 2-х 75 миллиметровых в верхней батарее, - по одной с борта, и одной шестидюймовой пушки левого борта. Ее ворочали вручную четыре человека с большим трудом. Были люди и у кормового пулемета, хотя его полезность при минной атаке была весьма сомнительна. Но за отсутствием гербовой… Команде тоже выдали ящики с корибифом, и она ела их, запивая водой с красным вином. На всякий случай я приказал двум моим доверенным квартирмейстерам втащить в погреб мин заграждения два зарядных отделения мин Уайтхеда, в которые вставил фитильные запалы. Затем погреб заперли. Это я сделал на случай, если понадобится ночью выбрасываться на берег и уничтожать корабль.

Пошел на мостик и узнал там от старшего штурмана лейтенанта Бурачека, что идем на север, и так как компасы в боевой рубке не действуют (а ходовая вместе с мостиком была исковеркана полностью), то правим по Полярной звезде. Узнал также, что мы в темноте оторвались от "Петропавловска" с "Рюриком" и идем совсем одни. На спардеке собралась большая часть офицеров; все говорили, чтобы хоть луна-то поскорей взошла, по крайней мере, миноносцы не осмелятся атаковать, будучи видными издали; я оспаривал это мнение и желал продолжения темноты. Плохо слыша своими поврежденными ушами, я злился, что говорят слишком тихо и что меня не понимают с первого слова, так как почти все оглохли еще в дневном бою.

В это время сыграли водяную тревогу. Оказалось, что поступает вода в румпельное отделение. Я побежал вниз в кормовое отделение, чтобы пробраться к люку в рулевое отделение, и там встретил старшего офицера, спускавшегося вниз. Из рулевого отделения кто-то крикнул, что "румпельное отделение затоплено, но в рулевом еще воды нет; правим на ручном штурвале с большим трудом". Так как в рулевое отделение, кроме старшего офицера, полезли трюмный механик с трюмными и минный механик, то я остался в кормовом отделении и начал готовить нашу последнюю кормовую турбину.

Некоторое время мы шли под ручным управлением, а затем пришлось это бросить, так как рулевое отделение мало-помалу затоплялось водой, и вскоре люди на штурвале оказались стоящими по живот в воде. Тогда старший офицер приказал всем выходить, и затем задраили люк рулевого отделения. С этого момента броненосец почти лишился способности управляться.

Выйдя наверх, я увидел, что мы идем все время по дуге и временами делаем какие-то зигзаги. Я тогда пошел к командиру на мостик и спросил его, не надо ли готовить броненосец к взрыву, на что он отвечал: "не надо, голубчик; если не потонем и, быть может, доберемся до ближайшего берега, то высадим команду, затопимся кингстонами". Уходя от командира, я наткнулся на лейтенанта Овода, который прощался с мичманом Мартьяновым. Мичман Мартьянов произнес какую-ту фразу вроде: "Ну, довольно, побалаганили в своей жизни; теперь кажется дело идет к концу, поцелуемся, Сеня". Однако за ночь мы не были атакованы ни разу, хотя кругом заметна бывала временами какая-то деятельность, судя по показывающимся на мгновение огонькам, но мы шли не открывая огня, как подбитая курица, кружа дугу и смиренно ожидая мины.

Наконец взошла луна и стало довольно светло, миноносцев по прежнему не было. Повозившись опять около турбин, посмотрев на то, как понемногу через носовую переборку хлещет из швов вода, я опять вышел наверх, присел на какой-то ящик и от усталости заснул. Проснулся я уже, когда всходило солнце, вероятно от холода, так как все ноги мои были мокрые и я дрожал. Я спустился вниз к своей разрушенной каюте, где в куче всяких предметов разыскал носки и сапоги и переобул свои окоченевшие ноги. От минного механика я узнал, что мы идем в Вей Хай Вей, где попытаемся завести пластырь, что вода мало-помалу прибывает и что, вероятно, часа через три пойдем ко дну, если не доберемся до порта. Обойдя опять все свои помещения и приободрив, насколько мог, стоявших у динамо-машин и турбин минеров и минных машинистов и сообщив, что может быть скоро дойдем до порта, я вышел наверх, в верхнее офицерское отделение, где лежали раненые. Оказалось, что Овандер уже очнулся и находится около командира; фельдшера тоже очнулись и делают первые перевязки раненым. Оба доктора по прежнему лежали в лежку. Выйдя наверх, я увидел команду и часть офицеров, занятых починкой баркаса и готовящих его к спуску. Остальные плотники в это время строили нечто вроде плота на юте.

Однако, несмотря на волнение моря, наш "Сисой" пока держался, штурмана сказали, что до Вей Хай Вея еще час пути. Пришло приказание уничтожать, на всякий случай, все секретные книги, оружие, приборы и прочее. Я побежал на станцию беспроволочного телеграфа, выбросил шифры, затем приказал уничтожить станцию, а сам пошел выбрасывать ружья и револьверы. Кругом офицеры и команда выбрасывали из иллюминаторов ружья. Ревизор вытащил денежный сундук и раздал под роспись офицерам содержимое сундука. Часть команды слонялась без дела, одевала другое платье, некоторые шныряли в офицерские каюты и вообще началась так называемая дезорганизация, - люди перестали большей частью быть военными людьми и обращались в обычных человеков со всеми ихними слабостями. Вскоре меня вызвали к турбинам, где возникли неполадки.

Когда я опять поднялся на верх, мы уже стояли в гавани, рядом с нами стоял весь избитый "Ослябя" и за ним осевший в воду транспорт "Князь Горчаков". На удалении не более мили на рейде были и японские "Хатсусе", "Фусо" и "Иосино". Между нами и японцами стоял английский крейсер с готовыми к бою орудиями обоих бортов, поднятым стеньговым флагом и каким-то сигналом на мачте. Как я позже узнал, англичанин сообщал, что откроет огонь по первому, кто начнет враждебные действия в порту, вне зависимости от национальности.

Подошел портовый катер с командиром "Осляби" на борту и наш командир, перебравшись на него, убыл к англичанам, обсуждать на каких условиях мы можем провести ремонт и уйти в Порт-Артур. Через два часа командир вернулся, "Сисой" к этому времени еще опустился и сел на грунт носом. С одной стороны это было хорошо, гибель нам теперьне грозила, с другой стороны - мы не могли никуда уйти из гавани. Командир прислал приказание всем офицерам собраться на спардеке. Придя, я нашел там почти всех офицеров способных стоять на ногах. Пришел командир с измученным лицом и смазал нам, что "он, не видя больше исхода и не имея возможности что-нибудь предпринять, принял решение интернироваться и спустить флаг, что он сам лично даст ответ в этом перед Родиной и царем". Все стояли, как пораженные громом, почти никто не сказал ни слова, только старший офицер воскликнул: "Но ведь это позор, нужно что-нибудь делать!", - молчание было ему ответом.