— Это же настоящая бестия, — с восторгом продолжал Эдвард. — Если бы я сам убил его, то непременно повелел бы сделать из него чучело и повесил бы в холле, хотя жуткая вонь наверняка распугала бы всех гостей. — Лицо его забавно сморщилось. — От него пахнет, как от сапог отца!
Роберт закусил губу, но не смог сдержать улыбки.
А Эдвард уже хохотал во все горло, качая головой:
— Должно быть, в тебе горит огонь Марса, раз ты не побоялся броситься на такую тварь, когда она оказалась загнанной в угол.
Улыбка Роберта увяла. Он подхватил с земли свой меч и принялся протирать лезвие пригоршней сухих листьев.
— Мы гонялись за ним несколько месяцев. Остальную стаю мы истребили, а этому постоянно удавалось ускользнуть. — Он встал и повернулся к брату. Юноше хотелось крикнуть Эдварду, что ему очень жаль, что брат не видел окровавленных полей, остающихся после нападения волков, что не сидел он в засаде с охотниками из Аннана и Лохмабена, расставляя капканы и силки окоченевшими пальцами, когда пар от дыхания замерзает на лету, а ослабевшие руки уже не могут держать бурдюк с вином. В день первой охоты Роберта, когда он помог загнать волка в западню, дед начертил ему крест на лбу свежей звериной кровью и провозгласил, что отныне он стал мужчиной. Роберт просто отвернулся, потому что слова застряли у него в глотке. Он должен был высказать их не брату, а отцу.
После сокрушительного разочарования, которое он испытал, вернувшись из Ирландии, — бесконечное пребывание под опекой графа превратилось в неблагодарное и унылое занятие, Роберт, в конце концов, понемногу воспрянул духом при дворе своего деда. Рядом со старым лордом он стал делать первые шаги к тому, чтобы стать мужчиной, медленно, но верно превращаясь в того благородного лорда, которым ему суждено было стать. Он вспомнил свой первый вечер в замке Лохмабен, когда дед усадил его рядом с собой в зале и торжественным, подрагивающим от сдерживаемого волнения голосом принялся рассказывать о том наследстве, которое ему предстояло нести далее.
— Представь себе наш род в виде могучего дерева, — говорил старый лорд, — корни которого уходят сквозь века во времена Завоевателя и эпоху правления Малкольма Канмора и еще дальше, по линии твоей матери, к древним королям Ирландии. Корни уходят в самую глубину, питая ветви, которые вырастают из них, сплетаясь и укрепляясь брачными союзами с королевским домом Шотландии и благородными домами Англии, вплоть до моего отца и меня. И ты, Роберт — новый побег, выросший на могучем древе.
Но сейчас те же самые слова вызывали у него в душе лишь горечь и пустоту. Прошло всего два дня после того, как граф прибыл в Лохмабен, а Роберт вновь ощущал себя так, словно ему двенадцать, а не пятнадцать лет — словно отец взял и одним махом стер все его достижения за последние годы. Он мог выйти один на один против страшного зверя и победить его, но он по-прежнему был бессилен перед лицом холодного неодобрения своего отца.
— Прошлой зимой мы тоже думали, что в окрестностях Тернберри появились волки, — сказал Эдвард, глядя, как Роберт присел на корточки, продолжая тщательно очищать лезвие от крови. — Пропали несколько ягнят. Но потом отец решил, что во всем виноваты собаки той женщины.
— Эффрейг? — не поднимая головы, переспросил Роберт. Давненько он не вспоминал о занятной старухе с ее деревом судеб, заключенных в клетки.
— Я до сих пор не могу поверить в то, что ты рассказал мне перед отъездом. — Эдвард помолчал. — Ты никогда не расспрашивал деда об этом?
Роберт кивнул, свежей охапкой листьев полируя лезвие своего широкого меча.
— И что он тебе сказал? — не унимался Эдвард.
— Он вообще не пожелал говорить со мной ни об этом, ни о ней.
— Но отрицать не стал?
— Нет. Но и ничего не признал. — Роберт встал и сунул меч в ножны, висевшие у него на поясе. Ничего, позже он очистит лезвие по-настоящему. — Насколько я понимаю, расспрашивать отца ты не рискнул?
— Мне почему-то не хотелось, чтобы меня выпороли. В последнее время отец быстро выходит из себя. Только на прошлой неделе он хорошенько отходил Найалла ремнем. Несколько месяцев тому у него случилась лихорадка, и мать списывает его раздражение на последствия болезни. — Эдвард презрительно фыркнул. — Однако когда я слышу, как он орет насчет Солсбери, то понимаю, что лекарь может поставить ему хоть сотню пиявок, но нрав его от этого не улучшится.
— И что он говорил? — со внезапно проснувшимся интересом спросил Роберт.
— Что было неправильно не взять его на переговоры с королем Эдуардом. Что он должен был находиться в Солсбери вместе с дедом.
Роберт ощутил укол удовлетворения. Да, он тоже не присутствовал на Совете, на котором был заключен Солсберийский договор, зато он ездил в город в свите деда и видел роскошную и величественную делегацию, прибывшую на переговоры из Вестминстера.
После того как ребенок королевы родился мертвым, напряжение достигло предела, но вскоре из Франции прибыла официальная депеша от короля Эдуарда, в которой он просил государственных мужей королевства повиноваться воле Совета хранителей до момента коронации несовершеннолетней Маргарет. Дед Роберта, вполне удовлетворенный этим решением, отвел своих солдат из Галлоуэя и, ради блага королевства, вернул захваченные замки Баллиолу и Комину. После этого обстановка разрядилась, и многие вельможи согласились с приказами Эдуарда, так что даже те, кто остался при своем мнении, не пожелали рисковать своими поместьями в Англии, противореча королю. К тому времени, как Роберт стал своим в окружении деда, в королевстве вновь воцарился мир.
Прошлой осенью, после трех лет, проведенных в Гаскони, король Эдуард вернулся и созвал Совет хранителей, посвященный одному вопросу — возможному переезду юной Маргарет, которой исполнилось уже почти семь лет, из Норвегии в Шотландию. Лорд Джон Комин исхитрился оказаться во главе шотландской делегации, которая должна была отправиться в Норвегию на переговоры, но, при содействии Джеймса Стюарта, в ее состав вошел и лорд Аннандейл. Роберт сопровождал деда на юг для участия в одном из самых важных Советов за последние десятилетия, на котором было решено, что Маргарет вернется в Шотландию к концу года. Оставалось уточнить лишь несколько малозначительных деталей, что и будет сделано, как только ассамблея соберется в городе Биргеме.
Роберт жалел о том, что его отца пригласили для участия в заключительном раунде переговоров, но, поскольку он был одним из тринадцати графов, отказать ему не представлялось возможным. Юноша, однако же, вознамерился не позволить ему разрушить то положение, которого он сумел достичь в окружении деда. Впрочем, охота не принесла ему почестей, на которые он рассчитывал. В попытке проявить себя с самой лучшей стороны он поступил безрассудно, но теперь, зная об огорчениях отца, он уже не так страдал от собственной беспомощности.
