хорошая душа. Только я никак не могу понять, за что он любит Тимковского. Вот задача! Поклонитесь ему, Средину.
Да, говорят, Вы женитесь на какой-то женщине-артистке с иностранной фамилией. Не верю. Но если правда — то я рад. Это хорошо — быть женатым, если женщина не деревянная и не радикалка. Но самое лучшее — дети. Ух, какой у меня сын озорник! И очень умный — вот увидите, весной привезу его. Только научился у меня ругаться и всех ругает, а отучить я его не могу. Очень смешно — но неприятно, — когда маленький двухлетний шарлатан кричит матери во все горло:
«Сию минуту пошла прочь, анафема!»
Да еще чисто так выговаривает: ан-нафем-ма!
Однако — до свидания! Жму руку. «Фома» мой что-то все не выходит. Читали Вы, как Вас немцы хвалят? А недавно кто-то в Питере написал, что «Дядя» лучше «Чайки». Б[ыть] м[ожет]? Это дело мудреное.
Пишите, пожалуйста.
А. Пешков
100
А. Я. ШАБЛЕНКО
Не ранее 13 [25] января 1900, Н.-Новгород.
Стихи Ваши, Антон Яковлевич, я получил. Спасибо за любовь. Так как сам я — цеховой малярного цеха, булочник, молотобоец и т. д., то Вы, наверно, поймете, какой интерес для меня представляет свой брат, рабочий, склонный к писанию стихов и прочее такое. Поэтому позвольте спросить — прозой писать Вы не пробовали? Коли пробовали — пришлите посмотреть, а не пробовали — попробуйте и пришлите. Очень важно, чтобы наш брат заговорил, наконец, громко и на своем языке, свои речи. Кстати уж, в декабрьской книге «Жизни» помещен рассказец «Отслужил» Николаевича. Автор — тоже рабочий — слесарь. Видите? А Лев Толстой очень хвалит его рассказ. Так вот, подумайте-ко да и дерзните, напишите что-нибудь. А пишите короче, сжатее, о самом существенном и так, чтоб все в читателя, как гвоздь в дерево, вонзалось. Написав — несите в «Жизнь» редактору Владимиру Александровичу Поссе, скажите ему, что я прислал. А то прямо мне присылайте.
Крепко жму руку.
А. Пешков
101
Ф. Д. БАТЮШКОВУ
После 15 [27] января 1900, Н.-Новгород.
Дорогой
Федор Дмитриевич!
Вы поистине доставили мне огромное удовольствие, прислав дивную картинку Репина. Нравится она мне и всем здесь — чрезвычайно! Как это живо написано, как верно он понял Зазубрину, старика и всех. Хорошо!
Пишу и ему.
Отвечаю Вам. Петербург имеет свои достоинства, говорите Вы? Да, и на болоте цветут лилии, прекрасные, чистые лилии и другие хорошие, красивые цветы. Больше я ничего не знаю о Петербурге, и, разумеется, мнение мое о нем односторонне. То же, что я видел и пережил в нем, — и в воспоминании возбуждает у меня чувство горечи. Поездкой в этот город я ограбил себя, ибо я думал о нем лучше. Вы, Ф[едор] Д[митриевич], как я заметил, живете в условиях лучших, чем другие, — поэтому, быть может, Вы и лучше других, — Вы стоите в стороне от этой склоки людей, алчущих внимания публики, популярности. Но все те, что вращаются в центре круга, именуемого журналистикой, — это несчастные и даже жалкие люди. Жалкие — несмотря на то, что они хитры, злы, умны и умеют ловко бороться за свое место в жизни. Так? Но — у них есть обязанность не только за себя бороться, а и другим очищать путь к свободе, к сознанию. И вот, если я сравниваю — сколько сил тратится ими на борьбу за себя и сколько — на борьбу за других, — мне делается грустно. Я — что бы там ни говорили — небольшой, хотя и искренний писатель, а потом — и это главное — я малограмотный человек, которому надо учиться, надо видеть примерных людей, примерную жизнь. Всю жизнь я шел по грязи, сквозь грязь — и вот пришел… Ну, и что же я скажу? Я могу только рассказать, а сказать — не умею. И научиться мне — не у кого. Живых учителей — нет.
Вы понимаете меня?
До свидания! Спасибо Вам за память, спасибо за доставленное большое удовольствие. При встрече с И[льей] Е[фимовичем] скажите ему, что я благодарю его за себя и за арестантов, в которых он верно увидал — детей. Они, как дети, злы и шалили зло, как дети.
А. Пешков
102
Л. Н. ТОЛСТОМУ
18 или 19 [30 или SI] января 1900, Н.-Новгород.
За все, что Вы сказали мне, — спасибо Вам, сердечное спасибо, Лев Николаевич! Рад я, что видел Вас, и очень горжусь этим. Вообще я знал, что Вы относитесь к людям просто и душевно, но не ожидал, признаться, что именно так хорошо Вы отнесетесь ко мне.
Пожалуйста, дайте мне Вашу карточку, если имеете обыкновение давать таковые. Очень прошу — дайте.
Низко кланяюсь Вам.
М. Горький
Хвораю я, кашляю, грудь болит. Чуть было опять не поехал к Вам, да вот лег.
Адрес мой:
Нижний-Новгород,
Полевая, 20,
А. М. Пешкову.
103
А. П. ЧЕХОВУ
21 или 22 января [2 или 3 февраля] 1900, Н.-Новгород.
Ну, вот и был я у Льва Николаевича. С той поры прошло уже восемь дней, а я все еще не могу оформить впечатления. Он меня поразил сначала своей внешностью: я представлял его не таким — выше ростом, шире костью. А он оказался маленьким старичком и почему-то напомнил мне рассказы о гениальном чудаке — Суворове. А когда он начал говорить — я слушал и изумлялся. Все, что он говорил, было удивительно просто, глубоко и хотя иногда совершенно неверно — по-моему — но ужасно хорошо. Главное же — просто очень. В конце, он все-таки — целый оркестр, но в нем не все трубы играют согласно. И это тоже очень хорошо, ибо — это очень человечно, т. е. свойственно человеку. В сущности — ужасно глупо называть человека гением. Совершенно непонятно, что такое — гений? Гораздо проще и яснее говорить — Лев Толстой, — это и кратко и совершенно оригинально, т. е. решительно ни на что не похоже и притом — как-то сильно, особенно сильно. Видеть Льва Николаевича — очень важно и полезно, хотя я отнюдь не считаю его чудом природы. Смотришь на него, и ужасно приятно чувствовать себя тоже человеком, сознавать, что человек может быть Львом Толстым. Вы понимаете? — за человека вообще приятно. Он очень хорошо отнесся ко мне, но это, разумеется, не суть важно. Не важно и то, что он говорил о моих рассказах,
