— Нем, нем! — отрицательно качал головой один из венгров. — Ящик.
Фери все еще прыгал на одной ноге, унимая медленно стихавшую боль. Кто-то сбегал за лопатой.
Подкопали деревяшку с одного края, с другого.
Что-то непонятное!
— Мать честная!— дошло наконец-то до кого-то из ребят, успевшего в свои восемнадцать лет побывать на фронте. — Ящик из-под немецких мин большого калибра! Да перестаньте же ковырять лопатой, взлетим на воздух.
Влекомый своей безошибочной интуицией, на месте происшествия возник майор Афанасьев.
— Всем отойти на пять шагов от непонятного предмета, — скомандовал он. — Рядовой Якушин, назначаетесь вроде как начальником неопознанного объекта. Никого не допускать — под вашу персональную ответственность. А я побежал докладывать начальству.
Начальство высказало предположение, что в районе деревяшки заложена мина, которая в любой момент может взорваться. Тотчас же были оповещены об опасной находке комендант Будапешта генерал Замерцев и командир охранного полка НКВД.
Оглашая окрестные кварталы механическими воплями и частым боем колоколов, прибыли пожарные машины, команда бойцов оцепления, рота саперов со своими загадочными инструментами. В считанные минуты были эвакуированы в безопасные места все работники отделения, жители близлежащих домов.
Саперы, действуя то миноискателями, то голыми руками, начали осторожно раскапывать предполагаемую минную ловушку.
И обнаружили — только не ловушку, а нечто другое. Вдоль забора обнажились уложенные рядком три больших серо-коричневых ящика с надписью на немецком языке «Минен» и еще какими-то цифрами и буквами.
Прошло томительных полтора часа. За это время саперы выяснили, что ящики между собой не соединены. Значит, это не единый заряд. Стали осторожно, миллиметр за миллиметром, вскрывать одну за другой крышки ящиков.
В первом ящике, под слоем бумаги, аккуратно сложены старинные серебряные предметы, в основном, графские родовые ценности с гербами.
Во втором ящике — серебряная столовая утварь: ножи, вилки, ложки всяких калибров, чайники, супницы, соусники...
В третьем — массивные серебряные украшения, статуэтки, художественное литье...
Всего, как сказано в тут же сделанной описи, в кладе обнаружено шестьсот шестьдесят три серебряных предмета общим весом в три с половиной центнера. Находка была официально вручена будапештской комендатуре для последующей передачи в государственную казну.
Когда выяснилось, что никакой опасности взрыва нет и не было, улица Королевы Вильгельмины возликовала. Все выскочили из своих укрытий и кинулись во двор отделения, чтобы удостовериться, каких ценностей лишился бежавший граф, которому принадлежал дворец-особняк. Кстати, графа за отвратительный характер, за постоянные свары с соседями с привлечением полиции, за судебные иски по всяким мелочным поводам дружно ненавидели все дома в округе.
Часовой НКВД у входа в здание ничего с этим нашествием веселых ликующих людей поделать не мог. Да и как отличишь в таком столпотворении работников отделения от жителей соседних домов: и те и другие, за редким исключением, в штатском. Часовой, прижатый к калитке, только повторял растерянно: «Назад, назад! Низя! Низя!»
Но кто его слушал!
И здесь интуиция майора Афанасьева опять не подкачала. Каким-то непостижимым образом он усмотрел, что кто-то из толпы, приникшей к ящикам с серебром, тихонечко, шаг за шагом, пятясь, пробрался ко входу в подвал флигеля. А там хранился неприкосновенный запас горючего. Неизвестный нырнул в открытую, с болтающимся замком на петле дверь подвала. Видно, перед всем этим столпотворением кто-то из шоферов спускался в подвал за бензином да так и оставил незапертым вход.
«Поджигатель», — мелькнуло в голове у бдительного Афанасьева, и он, выдернув из кобуры пистолет, кинулся к подвалу.
На середине лестницы, ведущей к бочкам с горючим, стоял высокий парень лет двадцати в новеньком комбинезоне и подпрыгивал на ступеньках, вроде бы испытывая их на прочность.
— Ты что здесь делаешь, гаденыш? — заорал Афанасьев, наставив на него пистолет. — Фойер[12], да? Взорвать не удалось, теперь подпалить решил?
— Никс фойер! Никс фойер! — отчаянно вопил парень, на всякий случай задрав вверх руки.
— А ну, выходи!
Отведя парня под дулом пистолета в укромный угол хозяйственного двора, майор Афанасьев с помощью двух других шоферов заставил его разоблачиться до трусов и тщательно обыскал все вещи. Но ни спичек, ни зажигалки, ни даже кремня с трутнем не обнаружил.
— Зачем лазил в подвал! Зачем? Ну, говори!
Парень что-то перепуганно лопотал по-венгерски, завороженно не спуская глаз с пистолета, опасно дергавшегося в руке темпераментного майора Афанасьева.
— Ничего не понимаю, что ты там бормочешь! — грохотал Афанасьев. — Фери, Фери, бегом сюда, переведи!
Фери задал несколько вопросов часто моргавшему парню, выслушал его ответное заикание.
— Он говорить, желал... как это... пи-пи.
— Пи-пи! Ах, пи-пи!
Майор Афанасьев взял одной рукой перепуганного юнца за шкирку и поволок его, размахивая пистолетом другой, к выходу.
— Вот, присмотрись хорошенько, — сказал он солдату НКВД, водя пистолетом прямо у носа задержанного. — Запомнил эту харю? Чтобы не подпускал его к отделению ближе чем на прицельный выстрел из винтовки Мосина. Сколько это?
— Две тысячи метров, товарищ майор, — отрапортовал тот.
— Молодец! Службу знаешь... А теперь: ауфвидерзеен! — и майор дал белому, как мел, парню такого пинка своим яловым сапожищем с окованным железом каблуком, что тот пролетел, спотыкаясь, по тротуару метров пятьдесят вдоль чугунной ограды и приземлился во весь рост, зацепившись за куст у перехода.
Все кругом смеялись, кроме одной девушки с ажурным белым передничком на груди. Нашей Аннушки из обслуживавшего персонала. Она работала в этом доме еще при графе.
— Как можно! — шептала она, чуть не плача. — Как так можно! Ведь это же сам их сиятельство молодой граф!
Все эти волнующие события с обнаружением клада произошли недели за две до моего появления в отделении. Но разговоры о них не утихали все лето.
И не только разговоры. Шоферы под руководством майора Афанасьева с самодельными кладоискателями в виде заостренных кусков толстой проволоки истыкали каждый сантиметр двора, но так ничего больше обнаружить не смогли. Наиболее заядлые до поздней осени возились в погребе, перекатывали тяжелые неподъемные железные бочки. Рассуждали не без основания, что не полез бы туда их юное сиятельство, если бы не рассчитывал обнаружить нечто ценное.
Ничего! Видать, и впрямь загнали графенка в это укрытие от посторонних глаз место естественные потребности и повышенное чувство стыдливости. Как-никак аристократ!
Сам он больше в поле зрения нынешних обитателей его родового гнезда не возникал. Правда, один из наших венгров утверждал, что вроде видел его мимолетно рано утром проходящим по скверику на площади Левельде, другой — в переулке Байза, пересекавшем улицу Королевы Вильгельмины. Но это можно было отнести за счет беспорядочных зрительных иллюзий, взбудораженных происшествием. Да и в самом деле графенок мог пройти поблизости по каким-либо своим делам. Главное, возле отделения он больше не возникал и тем более никаких попыток проникнуть на нашу территорию, огороженную от прочих владений высокой бетонной стеной, не предпринимал.
Все же для верности подполковник Гуркин приказал Афанасьеву дополнительно пропустить по верху стены несколько рядов колючей проволоки. Видать, играла еще у нашего начальника фронтовая закваска.
Как-то рано утром — еще только начинало светать — я проснулся от тоненького писка за дверью соседней маленькой комнаты, отделявшей нашу просторную спальню от холла:
— Господин старший лейтенант! Господин старший лейтенант!
Писк сопровождался такими же едва слышными жалобными всхлипываниями.
Я выполз по-пластунски из-под теплого одеяла, подхватил висевшее тут же на стуле обмундирование, сапоги и на цыпочках вышел в соседнюю комнату, тихонько прикрыв дверь, чтобы не разбудить спавшую рядом жену. Вчера Зоя решила потренироваться в машинописи, наверстывая упущенное за предыдущие два вечера, когда подполковник Гуркин после концерта в опере угощал в нашей столовой приехавшего из Москвы известного певца Павла Лисициана с его группой. Артисты, возбужденные выпавшим на их долю большим успехом и крепкими венгерскими винами, прекрасно пели, без конца бисировали, исполняли на заказ все новые и новые песни, отпустив нас, своих благодарных слушателей, лишь далеко за полночь.
Вот и пришлось мне сегодня силой отрывать Зою по частям от машинки уже в третьем часу ночи. Был бы грех разбудить ее теперь в такую рань.
