— Пуговицы-то все оторвались… — прошептал Журка.
— Пошли.
Он пошел, застеснявшись, но с радостью. Очень захотелось в теплую-теплую воду. Можно будет смыть не только грязь, но и боль, и весь ужас того, что случилось.
Тугие струи ударили в блестящую ванну. Кафельная комнатка наполнилась паром, на тонком шнуре под потолком закачались, как морские сигнальные флаги, Максимкины рубашонки и колготки. Пар быстро обволок Журку сонливым теплом и покоем. Потом рассеялся, но покой и тепло остались… Вода набралась, Лидия Сергеевна что-то бросила в нее, размешала, и в ванне вспухла перина из густой пены.
— Ныряй, Журка, в это облако. А одежду оставь здесь, на стиральной машине, я потом заскочу и заберу.
Она вышла.
Журка, опасливо поглядывая на незапертую дверь, разделся. Морщась, перебрался через край ванны, охнул от радостного тепла и осторожно погрузился в него по плечи. Было больно касаться дна и стенок ванны, поэтому Журка сел на корточки и обнял себя за колени.
Двигаться не хотелось, от всякого шевеления притихшая боль опять просыпалась, а сидеть так было хорошо, спокойно. Журка закрыл глаза, оказался будто в теплой невесомости и забыл про время.
…Приоткрылась дверь. Журка вздрогнул, машинально сел поглубже, так, что взбитая пена защекотала ему уши. Лидия Сергеевна потянулась за Журкиной одеждой, потом взглянула на него.
— Греешься? Ну и хорошо. Только не забудь волосы промыть, в твоих кудрях целые комки глины…
Журка кивнул, беспомощно поглядывая из пенистого сугроба. А Лидия Сергеевна вдруг отложила сверток с одеждой, посмотрела на блестящую от мыльных пузырей Журкину голову и сказала:
— Слушай, малыш, давай-ка я тебя сама вымою. Как Максимку… Или будешь очень стесняться?
Журка в первый миг съежился еще больше. Но тут же с удивлением понял, что стесняться не будет. Для этого просто не было сил. Он все больше растворялся, таял в тепле, в окружающей его доброте и безопасности. И без спора покорился ласковой настойчивости Лидии Сергеевны. Только неловко улыбнулся и пробормотал:
— Да ладно. Если буду стесняться, вы не обращайте внимания, трите меня, вот и все…
Но она не стала его тереть. Сначала, поливая из кувшина, вымыла ему голову. Потом взяла за локти, осторожно подняла, поставила. Мягкой-мягкой губкой начала смывать с него хлопья пены. Журка закрыл глаза, и стало совсем хорошо: будто он дома и около него мама…
Лидия Сергеевна еще раз облила его теплой водой и вдруг не выдержала:
— Ох, как он тебя… Как тебе досталось, бедному.
Журка вздрогнул и съежился. Но ласковое и спокойное тепло тут же снова окутало его и взяло под свою защиту. Журка передохнул и неожиданно для себя сказал.
— А я все равно не пикнул, вот. Только губу прокусил…
— Маленький ты мой… — вздохнула Лидия Сергеевна. — Ну, ладно, Журавлик, все.
Она помогла Журке выбраться из ванны и тут же окутала его большущей прохладной простыней.
— Сейчас принесу тебе костюм Валерия. Спортивный. Большущий, но ничего, до утра поносишь. В нем и спать ложись, как в пижаме…
Через несколько минут Журка вышел из ванной в подвернутых трикотажных штанах и фуфайке до колен. Лидия Сергеевна повела его на кухню ужинать. Следом явился Максим. На руках он опять держал Федота, который, видимо, покорился судьбе. Максим попытался завязать с Журкой беседу, но Лидия Сергеевна турнула ненаглядного сына из кухни. Поставила перед Журкой тарелку с котлетой и картошкой, стакан молока. И вышла вслед за Максимкой.
Журка втянул котлетный запах и только сейчас понял, какой он голодный. Несмотря ни на что. Он забрался коленками на табурет, откусил сразу полкотлеты, но вспомнил про Федота. Спросил в открытую дверь:
— Лидия Сергеевна, можно я Федоту кусочек дам?
— Мы с Максимом его сами покормим, не беспокойся…
Журка допивал молоко, когда в коридоре раздался звонок (в точности такой же, как у Журки дома). Это вернулся откуда-то Валерий Михайлович. До Журки донесся негромкий, но хорошо слышный разговор:
— Ну как? — осторожно и с тревогой спросила Лидия Сергеевна.
— Да вот, принес…
— А он что?
Кажется, Валерий Михайлович сумрачно усмехнулся:
— Что… Сидит, мается. Видать, недавно бегал по улицам, искал…
— Не спорил, не требовал, чтобы назад привели?
— Нет… По-моему, даже обрадовался. Сам учебники собрал. Только молча все. Можно его понять… Может, ты сама с ним поговоришь, Лидуша?
— Может быть… Потом. Сейчас я ему, наверно, в волосы вцепилась бы. Посмотрел бы ты, что он со своим сыном сделал…
Когда Журка нерешительно вышел в коридор, он увидел на вешалке свою куртку и шапку, а в углу — набитый до отказа портфель. Лидия Сергеевна выглянула из комнаты и мягко сказала:
— Валерий сходил к вам домой, учебники принес и одежду. А то ты примчался без всего…
— Спасибо… — пробормотал Журка.
— Папу предупредил, что ты у нас…
— А чего его предупреждать, — безжалостно сказал Журка. — Он и так бы прожил.
— Он искать бы стал… И получилось бы, что мы тебя похитили… — Она улыбнулась, потрепала его по непросохшим волосам. — Все уладится. Пойдем…
Журка знал, что ничего не уладится, но сейчас он был размягший, сонный. И послушно пошел в комнату.
Здесь к нему опять примазался Максимка:
— Ты что будешь сейчас делать?
— Не знаю… — вздохнул Журка.
— Давай пхочитаем пхо Бухатино.
— Давай! — обрадовался Журка и стряхнул сонливость. Потому что не сидеть же просто так целый вечер. А книжку про Буратино он всегда любил.
Они пошли в отгороженный шкафом угол. Там стояла деревянная койка с барьерчиком, она была похожа на корабельную. Смастерил ее Максимкин папа — длинную, «на вырост». Журка лег животом на одеяло, положил перед собой книгу, Максимка устроился сбоку…
Журка дочитал до того, как Буратино попал в кукольный театр и угодил в лапы Карабасу. И в этот момент Лидия Сергеевна сказала:
— Молодые люди, укладываться не пора?
Максим заявил, что не пора. Но Лидия Сергеевна объяснила, что Журка устал и хочет спать.
— А я буду с Жухкой?
— Нет, он будет здесь, а ты с нами.
— И Федот…
— Что Федот?
— С нами.
— Еще новости!
— Я хочу с Федотом.
— В таком случае оба будете спать под кроватью.
— Пхавда?! — возликовал Максим. И очень огорчился, когда узнал, что это шутка. Несколько минут сидел надутый, потом потребовал:
— Пускай папа хаскажет сказку. Мне и Жухке.
— Что ты, мне не надо, — торопливым шепотом сказал Журка.
— Тогда песенку. Пхо кохаблик…
— Ну иди, ложись, — покладисто отозвался Валерий Михайлович. Тогда будет песенка.
— Мы вместе…
— Хорошо, вместе.
Максимка ушел от Журки, а через минуту Журка услышал из своего угла за шкафом:
— Папа, я лег. Давай…
— Давай…
И началась песенка. Густой негромкий голос Валерия Михайловича и картавый, тонкий, как дрожащая проволочка голосок Максимки:
Если вдруг покажетсяПыльною и плоской,Злой и надоевшейВся земля,Вспомни, что за дальнейСинею полоскойВетер треплет старыеМарселя…
Мелодия была незнакомая. Слова тоже. Но что-то знакомое в них было. Что-то от дедушкиных книг и картины «Путь в неведомое».
Над морскими картамиКапитаны с трубкамиДым пускали кольцами,Споря до утра.А наутро плотникиТопорами стукнули —Там у моря синегоРос корабль.
Крутобокий, маленькийВырастал на стапелеИ спустился на водуОн в урочный час,А потом на мачтах мыПаруса поставили,И, как сердце, дрогнулНаш компас…
Под лучами ясными,Под крутыми тучами,Положив на планширТонкие клинки,Мы летим под парусомС рыбами летучими,С чайками, с дельфинамиНаперегонки…
Хорошая была песенка. Веселая и такая… по морскому деловитая. Хотя чувствовалась в ней какая-то грусть и непрочность. Может быть, от Максимкиного дрожащего голоска?
…У крыльца, у лавочкиМир пустой и маленький,У крыльца, у лавочкиКуры да трава.А взойди на палубу,Поднимись до салинга —И увидишь дальниеОстрова…
Они замолчали, отец и сын, и несколько секунд была хорошая тишина. А потом Валерий Михайлович воскликнул:
