— Ты знаешь, как тебя зовут? — осторожно спросил Ермаков.
— Адам. Вы же с Леней так меня назвали.
Снова Ермакову стало не по себе: что еще знает и умеет этот «новорожденный»?!
— Ты — мой Создатель, и я должен слушаться тебя, — неожиданно сказал робот.
— Что ты еще скажешь? — замирая сердцем, спросил Ермаков. Ему вдруг подумалось, что робот умеет угадывать мысли.
— Я создан не говорить, а слушать и исполнять.
— Но мне нужно получше узнать тебя… живого… Что ты можешь, чего хочешь?..
— Хочу все узнать об этом мире, — сказал робот и грациозно повел в стороны всеми четырьмя щупальцами-руками, показывая на горы, леса, на озеро и даже на небо, затянутое легкой светящейся дымкой. — Можно, я самостоятельно побегаю? Мне надо кое с кем поговорить.
— С кем, например? — спросил Ермаков, раздумывая, кого бы ему предложить в собеседники.
— Не с людьми, — сказал робот. — Вон с тем шариком.
Только тут Ермаков заметил огненный шар, примостившийся между камней у ручья. Этот шар был поменьше размером, чем в прошлый раз, и походил на желтый мяч, покрытый люминесцентной краской.
Когда робот, быстро перебирая длинными ногами-щупальцами, скрылся за камнями, Ермакову вдруг пришло в голову, что знакомство с этим таинственным природным явлением может быть небезопасно. Ведь и прошлый раз такой вот шар вел их по тропе. Вел к пропасти. Только осторожность спасла тогда. Кто знает, может, шары вели и роботов той трагической ночью?
— Назад! — крикнул Ермаков. Но робот не вернулся. Бежать следом за ним было бессмысленно: знал Ермаков, как быстро может бегать его «ребенок», сам закладывал в него программу.
Несколько раз он успел заметить своего Адама между деревьями по ту сторону озера, затем на горном склоне. Черный, он катился рядом с желтым шаром, словно хотел обогнать его. Потом эта пара исчезла в горах, и вскоре оттуда донеслось слабое эхо взрыва.
— Как тогда! — испуганно сказал Леня, подходя к Ермакову.
— Откуда у него такая прыть? — задумчиво произнес Ермаков. — Программа предусматривает самообучение, но не до такой же самостоятельности. Сделаем Еву, на привязи ее, что ли, держать?..
Тут на горной тропе застучали камни и послышались торопливые шаги: к ним сверху, от замка, быстро шел председатель Каменский.
— Где твой робот? — крикнул он еще издали. — Покажи, что он может.
— Ничего не может, — угрюмо сказал Ермаков.
— Зачем же ты его делал?
— Теперь я и сам этого не знаю.
Каменский стоял перед ним, высокий, плечистый и небритый, покачивался с пяток на носки, словно собирался прыгнуть. В его глазах было что-то недоброе, и Ермакову подумалось: будь робот на месте, председатель сейчас накинул бы на него узду, ошейник или что-то подобное и, как козу или собачонку, поволок к замку, к Обнорскому.
— Хитришь ты, Ермаков… Зачем мы тебя взяли?
— Затем же, зачем и других.
— Другие создают шедевры, а ты что делаешь?
— Пока что кормлю тех, кто создает шедевры…
— Вот и корми. Ты это умеешь — и делай. А другие будут творить произведения высочайшего искусства. Каждый должен заниматься своим делом.
— А я тоже буду писать стихи, — зло сказал Ермаков. — Мне это больше нравится.
— На Земле таких, как ты, поэтов — тысячи. Мы взяли сюда только избранных.
— А с чего ты решил, что я плохой поэт? Ты же ничего моего не слышал.
— И слышать необязательно, мы и так знаем, кто есть кто. — Помолчал, поглядывая высокомерно сверху вниз, и разрешил снисходительно: — Ну, прочти.
Ермаков усмехнулся, демонстративно выставил ногу как это делали некоторые поэты:
…Но для бездн, где летят метеоры,Ни большого, ни малого нет,И равно беспредельны просторыДля микробов, людей и планет…
Каменский помолчал, подумал и махнул рукой:
— Сойдет для начинающего.
— Неужели хуже этого вашего шедевра: «Кричу опять: дважды два — пять!..»
— Да ты!.. Да вы!.. — задохнулся Каменский. — С первым же кораблем!.. На Землю!..
— До корабля надо еще дожить.
Они долго молчали, сердито косясь друг на друга. Растерянный Леня стоял поодаль, не решаясь подойти. Вдалеке кто-то бродил по берегу озера, взмахивал руками и выкрикивал несвязное. Кто-то монотонно стучал на хозяйственном дворе, то ли работал, то ли отбивал вдохновляющий его ритм.
— Ладно, — примирительно сказал Каменский. — Читай еще.
…возможно ли русское словоПревратить в щебетанье щегла,Чтобы смысла живая основаСквозь него прозвучать не могла?..
Каменский поморщился, пожевал полными губами.
— Поучиться бы тебе абстракции, сбить ритм, тогда… может быть… мы и приняли бы тебя… учеником, — сказал он. И спохватился: — А это ты сам написал?
— Это написал Николай Заболоцкий. Был такой русский поэт в древности.
— Я так и знал! — воскликнул Каменский. — Меня не обманешь! Нет, брат! Каждому свое: поэту — поэтово, роботу — роботово. А? Хорошо сказано? Надо где-нибудь использовать.
Он достал книжицу, принялся записывать понравившиеся слова. Удовлетворенный такой поэтической находкой, благодушно разрешил:
— Теперь показывай робота.
— А его нет.
— Как это нет?
— Убежал. За огненным шаром погнался.
— Зачем же ты его отпустил?!
— Ему еще учиться надо.
— Кому учиться? Роботу? Не смеши!
— Надо учиться, — упрямо повторил Ермаков.
— Да чему учиться? Воду качать? В огороде копаться? Мусор убирать? Обнорский сам скажет ему, что надо делать.
— Обнорский? Пусть он сам за собой убирает.
Каменский снова побледнел в гневе, но сдержался, не стал кричать и ругаться.
— Ладно, потом разберемся.
Но теперь не сдержался Ермаков.
— Робовладение тебе не напоминает рабовладение? — сказал он запальчиво.
— Не злоупотребляй каламбурами.
— Это не каламбур, а печальная истина. Рабовладельческая психология не слишком отличается от робовладельческой. А мы, соглашаясь, что одна позорна, даже преступна, по существу, утверждаем другую.
— Робот не человек…
— Не о роботах забота, о робовладельцах. Они-то — люди. Их разлагает эта психология, порождая паразитизм. Роботы создавались для освобождения человека от чрезмерно тяжелого, монотонного, изнурительного труда, а не от всякого. Не от всякого!.. Мы тут создали не Город высокой эстетики, а город бездельников, не умеющих трудиться и презирающих труд…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
