– Тогда не знаю, товарищ народный комиссар внутренних дел! – Абакумов пожал широченными плечами. – Мистика какая-то, а я, извините, в мистику не верю…
– Я тоже, – жестко сказал Берия. – Но если мы чего-то не можем объяснить, это еще не значит, что мы имеем дело с мистикой.
Абакумов промолчал.
– Мысль о гипнозе тебе в голову не приходила?
– О гипнозе? – озадаченно переспросил генерал.
– Слышал про Вольфа Мессинга? – Берия вытащил из ящика стола пухлую папку, бросил ее перед Абакумовым. – Польский еврей, гипнотизер. Сбежал к нам, когда фашисты вошли в Польшу. Я своими глазами видел, как он работает. Товарищ Сталин приказал ему выйти из моего кабинета, спуститься на улицу и вернуться обратно. Он прошел через все посты охраны! Ни один человек его не видел, понимаешь? А потом еще получил в Госбанке сто тысяч рублей, предъявив кассиру клочок старой газеты!
– Я слышал про Госбанк, – осторожно сказал Абакумов. – Но думал, что это только слухи.
– Какие слухи? Я лично отдал ему такое распоряжение! Вот это, Виктор, и называется гипноз. А теперь подумай, что, если этот старик-эмигрант тоже гипнотизер вроде Мессинга? Мушкетер мог сам ему все рассказать – и где родился, и когда женился, и на кого работает. И никакой мистики, сплошной материализм.
Абакумов поскреб переносицу.
– Лаврентий Павлович, если не секрет – а где сейчас этот ваш Мессинг?
– Секрет. Но тебе, так уж и быть, скажу. Он теперь работает в разведшколе, отбирает и тренирует самых способных к гипнозу курсантов. А тебе зачем?
– Да просто… любопытно. Такой человек и… на свободе.
– Не о том думаешь, – Берия постучал ребром ладони по столу. – Думать надо о том, что нам делать с Мушкетером.
– Что тут думать? – удивился Абакумов. – Мушкетер засвечен, это ясно. Надо выводить его, пока гестапо не накрыло.
– Как у тебя все просто, – недовольно нахмурился Берия. – Выводить – значит, терять нашего резидента в Париже. Вот скажи мне, Виктор – у тебя много в Париже резидентов?
– У меня там вообще никого нет, товарищ народный комиссар внутренних дел, – обидевшись, ответил Абакумов. – Мое хозяйство здесь, я к заграничным играм отношения не имею.
– Тогда почему ты мне это принес? – Берия потряс в воздухе листками с донесением Мушкетера. – Почему мы с тобой сейчас все это обсуждаем, а не с Меркуловым или на худой конец, с Фитиным? Может, объяснишь?
Абакумов угрюмо молчал. Да и что он мог ответить? Что Меркулов попросил его передать шефу полученное от Мушкетера двусмысленное сообщение, чтобы прикрыть свою задницу, а он согласился, потому что преследовал собственный интерес? С Меркуловым-то все понятно, тот всегда был осторожной лисой, а вот какой такой интерес в этом деле у тебя, товарищ Абакумов?
– Ладно, – смилостивился Берия, выдержав зловещую паузу. – Я разберусь, что с этим делать. А ты, Виктор, поезжай в Лесной Дом, поговори с Гронским. В конце концов, он подсунул нам этого эмигранта, пускай теперь расхлебывает…
Абакумов не понял, о чем ему нужно разговаривать с Гронским, но уточнять не решился.
Глава девятая
Звездочет
Москва, июнь 1942 года
Лесным Домом называлась одна из «шарашек» НКВД, находившаяся на окраине дачного поселка Ильинка. Там Берия еще в тридцать девятом собрал ученых, занимавшихся, по мнению Абакумова, бессмысленной и даже вредной ерундой – лечением травами, биоэнергетикой, системой индийских йогов и даже передачей мыслей на расстоянии. Возглавлял «шарашку» астролог Сергей Гронский, убедивший Берия в том, что подобные исследования могут принести пользу – не зря же рациональные немцы создали целый институт «Аненербе» и тратят на его содержание огромные средства. Питомцы Гронского исправно получали спецпайки, подопытных животных и даже лабораторное оборудование, но была ли от их работы какая-нибудь польза, понять было невозможно. У Абакумова, которому подчинялись все Особые отделы страны, разумеется, имелись свои люди в Лесном Доме, да что толку? Читая их донесения, Абакумов только брезгливо морщился. «С 16.00 до 18.30 из лаборатории проф. Селезнева доносились странные звуки, напоминающие завывания и плач». «Из двенадцати морских свинок, доставленных по заказу доктора Ляхмана, выжило пять. Семь морских свинок умерло от неизвестных причин». «В столовой во время обеда проф. Зубаревич поспорил с проф. Брауде о китайской алхимии. Почему китайцы считали ртуть целебной? В споре проф. Брауде обозвал проф. Зубаревича кретином, а тот швырнул в него макаронами». И так далее, все в том же духе. На месте шефа Абакумов уже давно перестал бы церемониться с этой ученой шушерой, но Берия отчего-то доверял Гронскому.
Сергей Гронский, наследник старинного белорусского шляхетского рода, аристократ и авантюрист, был словно рожден для мира тайных операций. Отцом Гронского был начальник шифровального отдела Генерального штаба Российской империи – по тем временам, вторым человеком в разведке. Его расстреляли сразу после революции, но Гронский-младший, которого родственники вывезли в безопасную Латвию, казалось, не таил зла на Советскую власть. Он начал работать на ГПУ еще при Менжинском: сам пришел в консульство и предложил свои услуги в качестве агента. После недолгих колебаний Гронского решили использовать втемную: перевели на его счет некоторую сумму денег и настоятельно посоветовали отправиться на учебу в Германию. Там молодой граф некоторое время изучал медицину в Берлинском университете, вел светскую жизнь, боксировал и брал призы на автогонках. Одним из его увлечений была авиация: он с отличием окончил летную школу и время от времени зарабатывал деньги, катая на самолете богатых любителей острых ощущений. Как-то в Мюнхене после очередного полета к нему подошел высокий господин с военной выправкой, представившийся Рудольфом Гессом.
– У вас прекрасное чувство воздуха, юноша, – сказал Гесс Гронскому. – Черт возьми, когда вы делали иммельман, я даже аплодировал вам. Вы уверены, что у вашего пассажира сухие брюки?
– Не знаю, – беззаботно ответил Гронский. – В кабине убирает механик. А вы разбираетесь в авиации?
– Немного, – скромно сказал Гесс.
Гесс был профессиональным летчиком, во время Первой мировой служившим в легендарной эскадрилье «Рихтгофен» под командованием Германа Геринга. Отчаянный русский ему понравился – Гесс любил людей с сумасшедшинкой.
– Загляните как-нибудь, – он протянул Гронскому визитную карточку. – Это клуб, где собираются люди, влюбленные в небо.
Любопытный граф не стал откладывать, и появился в клубе «Валькирия» в ближайшую субботу. Клуб оказался закрытым заведением, но визитка, подаренная Гессом, произвела на швейцара должное впечатление. К некоторому огорчению Гронского, многие члены клуба были влюблены не только в небо, но и друг в друга – то тут, то там он натыкался на обнимающихся мужчин в военной форме. Граф слышал, что гомосексуализм популярен среди немецких военных, но видеть это воочию было странно. Прежде, чем кто-либо из завсегдатаев «Валькирии» успел предложить ему познакомиться поближе (и заработать хороший хук в челюсть), из клубов табачного дыма материализовался улыбающийся Гесс.
