Аббат с жалостью посмотрел на него.
— Если вы извинитесь все передо мной за всю эту мерзкую комедию, — продолжал пленник, — то я прощу вас, в ином случае…
— Позвольте, сын мой, вы говорите про чин, про почтение… За кого же вы считаете себя?
— Кто я? — закричал пленник. — Я Франциск I, король Франции.
Аббат грустно покачал головой и сказал:
— Послушайте, сын мой, хотя ваши слова вполне доказывают полнейший беспорядок в вашей голове, тем не менее, вы совершенно здраво рассуждаете о других вещах, не касающихся мании величия, и этим вы внушаете мне столько симпатии, что я берусь разъяснить вам ваше положение.
Король, действительный или мнимый, молчал. Аббат между тем начал:
— Вчера я возвращался с моим братом от наших бедных, которым мы помогаем, и брат мой заметил безжизненное тело, лежащее поперек дороги. Полагая, что это какой-нибудь заснувший рабочий или пьяный — видите, как я вам все подробно рассказываю, — мы хотели приподнять это тело и положить на край панели, чтобы его не раздавили. Но, к нашему удивлению, мы заметили, что это был больной или умирающий человек, так как у него еле-еле был слышен пульс… Это тело, бывшее в таком дурном состоянии, было вы сами, сын мой!
— Это был я? — вскричал пленник, удивленный.
— Да, это были вы, и нам с братом не хватило сил снести вас, но, к счастью, в это время проезжала крестьянская телега, и мы привезли вас к нам в монастырь, где и лечили вас, ухаживая за вами с любовью.
— Да, голодом, холодными душами и веревками! Хорошо лечение! — сказал глухо король.
— Сын мой, — отвечал аббат. — Вы своим злым и буйным характером заставили нас поступать так. Если бы вы дали мне сейчас слово вести себя тихо и смирно, то я даже сам развяжу вас сию же минуту.
— Даю вам слово дворянина, что я буду тих и покоен.
— Я вам верю, сын мой, — продолжал аббат. — Как бы я был счастлив, если бы мог забыть вашу грустную манию!
И говоря так, он развязал короля, который, освободившись, уселся на кровати.
— Отец, — сказал он после минутного молчания совершенно покойно, — я вполне понимаю, что многие обстоятельства могли дать вам повод думать, что я сумасшедший.
Аббат поднял руки к небу.
— И все же, — продолжал король, — у меня есть маленькая просьба, в которой, надеюсь, вы мне не откажете.
— Скажите, какая, сын мой, я весь к вашим услугам.
— Благодарю вас, хорошо; пошлите кого-нибудь из ваших братьев в Лувр, чтобы он там попросил позволения поговорить с королем Франциском, и рассказал бы ему, что есть сумасшедший, который присваивает себе его имя. Когда это будет сделано…
— Вы на что-то надеетесь, сын мой, — сказал грустно аббат.
Король вскочил на ноги.
— В эту минуту, господин аббат, двор Франции в страшной тревоге; курьеры скачут по всем дорогам, ища короля Франциска, который пропал; министры, собравшись в совете, не знают, что делать, и боятся объявить народу такое ужасное известие. Прошу вас, аббат, успокойте их всех от моего имени; вас же, так как вы действовали по совести и без всякого предумышления, я назначу епископом и дам вам кардинальскую шапку, как спасителю короля, сделавшегося жертвой недоразумения.
Аббат покачал головой.
— Сын мой, то, о чем вы просите меня, уже сделано.
Король даже привскочил.
— Как?! Уже сделано? — проговорил он.
— Конечно. Первоначальное уверение ваше имело такой правдивый тон, и к тому же вы имеете такое сходство с королем, что я тотчас послал курьера в Лувр для необходимых расспросов.
— И что же курьер узнал в Лувре? То, что я говорил вам? — спросил с жаром тот, который выдавал себя за Франциска.
— Увы, — сказал грустно аббат, — весь двор был объят ужасом, но не потому, что не знали, где король, а по той причине, что было слишком известно, что именно с ним случилось. И курьеры скакали по всем дорогам не для того, чтобы искать короля, а для того, чтобы объявить всем грустную весть.
Король с ужасом слушал.
— И, наконец, — продолжал аббат, — брат, которого я послал в Лувр, по милости Генриха II и благодаря своему монашескому одеянию был допущен в часовню поцеловать руку короля-покойника.
Король громко вскрикнул.
— Умер! Франциск I умер?!
И закрыв лицо руками, он упал на кровать.
То, что случилось с ним, в действительности переходило всякие границы. В таком положении можно, в самом деле, сойти с ума. Живого человека оплакивали, считая его мертвым; кроме того, считая себя вполне справедливо королем Франции, слышать, что другой взошел на трон, и имея полное сознание свой личности, не иметь возможности доказать все свету. Немудрено, если после таких волнений и страданий Франциск начинал бушевать.
— Если даже я не король Франции, — сказал он, — то должен же я быть кем-нибудь. Ведь невозможно, чтобы человек такой величины, как я, мог внезапно упасть с неба.
Бедняга старался шутить, но слезы наполнили его глаза. В это время аббат вынул из кармана письмо и подал пленнику, говоря:
— Умеете вы читать?
— Я, — сказал Франциск, — поэт.
— Хорошо, хорошо, — ответил снисходительно монах. — Тогда прочитайте это письмо.
Король схватил бумагу и прочел:
«Милый мой Христовый брат.
Монастырь св. Варнавы.
Воскресенье, 2 апреля.
Отвечая на письмо вашего преподобия, мы должны вас предупредить, что в пленнике, описанном вами, мы признали бедного сумасшедшего слугу монастыря, убежавшего пять дней назад.
Этот слуга называется Матурин Гранже; ему сорок пять лет и он имеет замечательное сходство с нашим королем Франциском I; этот слуга отличного характера и весьма послушный, кроме дней припадка, когда он считает себя королем.
Так как бедный помешанный очень любим всеми нами, то мы все очень благодарим вас за попечение о нем. Отошлите как можно скорее его обратно к нам, где его ожидает комнатка и, где он снова будет жить покойно. Мы надеемся, что вы присоедините молитву вашу к нашим мольбам, чтобы бедный Матурин скорее поправился.
За сим, милый брат по Христу, я молю Бога, чтобы Он сохранил вас под своим святым и достойным покровительством, и прошу вас не забыть меня в святых молитвах ваших.
Вильгельм, аббат».
Франциск остановился, смущенный и побежденный. Таким образом, личность его вполне разъяснилась. Он был Матурин Гранже; в этом не было ни малейшего сомнения, а великий и властный Франциск Франции покоился теперь вечным сном. Внезапно другая мысль заставила его встрепенуться.
— Скажите, отец мой, — сказал он, — что думает церковь о переселении человеческой души?
Аббат вовсе не изумился подобному вопросу. Он угадал мысли пленника.
