Читаем без скачивания Стреляй первым - Сергей Гайдуков

Несколько секунд ушло на то, чтобы сделать корректировку на время и прикинуть, как могло выглядеть лицо худого десять лет назад. Было трудно, но Резниченко все же совершил эту непростую операцию.

Сразу же после обряда узнавания Резниченко почувствовал, как у него учащается сердцебиение. Правое веко дернулось в нервном тике.

Худой так же внимательно смотрел на Резниченко, хотя на его лице не было заметно никаких симптомов волнения. Помедлив, худой произнес:

— По твоему обрадованному личику я вижу, что ты меня признал. И то ладно, — он опять притворно вздохнул, будто находился в глубокой печали. Резниченко это стало напоминать плохую театральную самодеятельность. Однако то, что затем совершил худой, моментально показало — если жизнь иногда и напоминает театр, то скорее комедию. Трагедия самой жизни не поддается имитации. Вряд ли актер, даже гений, способен передать безумно-отчаянный взгляд и хриплый вскрик человека, который вдруг перестает дышать и начинает мучительно умирать.

Худой быстрым движением поставил ногу в туфле на горло Григорию Александровичу и надавил ею — сильно, коротко, но достаточно, чтобы у Резниченко потемнело в глазах. Он понял, что сейчас умрет.

Худой все еще не отводил взгляда от лица Григория Александровича и правильно понял его состояние. Он убрал ногу и спокойно сказал:

— Нет, это еще не все. Не для того я мечтал с тобой встретиться, чтобы в первые же минуты оборвать твою суетливую жизнь. Это было бы слишком просто и глупо. Но таким образом, — он легонько пнул Резниченко под подбородок, — я даю тебе понять, насколько серьезно я настроен. Я не шучу и прошу отнестись к моим словам предельно внимательно и серьезно. Ты готов?

Не в силах произнести хоть слово, Резниченко кивнул, глубоко дыша раскрытым ртом, словно стараясь надышаться на случай, если худой снова перекроет кислород. Григорию Александровичу было страшно, и страх этот не стал меньше, когда он узнал лицо худого мужчины.

— Итак, я хотел бы объяснить сложившуюся ситуацию, — худой легкомысленно крутил носком туфли перед лицом лежащего Резниченко. — Такова жизнь, Гриша. Сегодня — ты, а завтра — я. И вот сегодня утром наступил твой срок. Могу даже назвать точное время, если хочешь. Не хочешь? Ладно. Так вот, сегодня твой цикл завершился. Десять лет ты был наверху, десять лет прошли, и ведущие астрологи мира советуют тебе на протяжении следующих десяти лет лежать тихо и не суетиться. А если ты все-таки не послушаешь умных людей и будешь продолжать дергаться, то я сделаю так, что ты перестанешь дышать вообще. Вот этой самой своей ножкой тридцать восьмого размера, над которой ты любил посмеиваться… Это очень просто, — худой вновь поставил ногу на шею Григорию Александровичу. Внезапно он взмахнул левой ногой и изобразил «ласточку» с опорой на задыхающегося Резниченко. Это длилось лишь миг, но оказалось достаточным, чтобы лицо Григория Александровича побагровело, а все тело дернулось в отчаянной попытке скинуть своего мучителя.

— Вот так, — худой изящно соскочил с жертвы. — Так это может быть. Но это вовсе не неизбежно. Наши отношения могут развиваться и по-другому. А зависеть многое будет от тебя, от твоего благоразумия. Есть оно у тебя?

Резниченко молчал, еще не придя в себя после второго кислородного кризиса.

— Но ты почему-то молчишь, — нагнулся над ним худой. — Разве я переборщил? Вроде бы нет… Почему же ты ничего не говоришь? Ответь, мы давно не беседовали с тобой. За последние годы я истосковался по умному собеседнику. Мне приходилось говорить самому с собой, накопилось много выстраданного и невысказанного. В результате я стал несколько болтлив, ты не находишь?

— Ага, — прохрипел Резниченко.

— Вот! — Худой радостно хлопнул в ладоши. — Я знал, как тебя вовлечь в беседу! Ты не мог не заметить мой маленький недостаток! Но, как сказал кто-то из великих: видишь соломинку у меня, а не видишь бревна у самого себя. Я помогу тебе отыскать твое бревно.

Худой вернулся к столу, взял фонарик и посветил Резниченко в лицо, пристально глядя на лежащего:

— Да… Время тебе тоже не пошло на пользу. Сохранился ты намного лучше, чем я, но все-таки уже не тот, не тот, что прежде… Чтобы окончательно разобраться, давай-ка уточним: ты меня узнал?

— Да.

— И как же меня зовут?

— Феликс.

— Фамилия?

— Шульц.

— Как меня еще звали?

— Железный Зуб.

— Почему?

— Выбили зуб, вверху… Железный поставили…

— Хорошо, — с удовлетворением произнес худой. — Приятно, что ты еще кое-что помнишь. Кстати, Железным Зубом меня уже не называют. И тебе я советую обращаться ко мне не иначе как Феликс Эдуардович. Или господин Шульц. Понял?

— Да.

— Уважение, Гриша, уважение… В нашем с тобой возрасте такие мелочи приятны. Так вот, Гриша, — Шульц сел на стол, принял от своего молодого напарника сигарету и закурил. — После того как ты меня признал, ответь-ка на один простой вопрос. Как ты думаешь, на хрена я устроил все это мероприятие и приволок сюда тебя вместе с твоим драйвером? Может, ты думаешь, что я по тебе соскучился?

— Нет, — осторожно произнес Резниченко.

— Ты трезво рассуждаешь, — одобрил Шульц. — Сам ты мне на фиг не нужен. Так зачем же я парюсь здесь уже полчаса и настойчиво пытаюсь с тобой пообщаться? Ты это знаешь?

— Нет, — снова прикинулся бестолковым Резниченко. Хотя на самом деле он сразу понял все. Или почти все. Во всяком случае, как только Григорий Александрович увидел узкое лицо Шульца и его голубые глаза, в которых недвусмысленно читалось: «Может, и существует что-то сильнее меня, но я лично такого не встречал», то сразу припомнил все стадии их с Шульцем отношений. И обнаружил тот момент, из-за которого Шульц мог устраивать подобный спектакль.

Шульц тем временем вздохнул, разочарованный непонятливостью старого знакомого. Он с досадой посмотрел на свою сигарету — оставалось еще больше половины, — а потом резким щелчком пальцев отправил ее вверх.

Красный огонек в полумраке подвала взлетел к потолку, а затем плавно опустился на грудь Григория Александровича. Секунду спустя Резниченко ощутил, что рубашка на нем тлеет, и уловил запах паленых волос. Он начал гореть. Григорий Александрович бешено дернулся вбок, потом еще и еще, пока сигарета не упала с дымящейся рубашки на пол.

Двое у стола с усмешкой наблюдали эту борьбу человека с сигаретой. Шульц негромко сказал:

— У меня просто нет времени с тобой нянчиться, а то бы я не пожалел и блока «Мальборо», лишь бы освежить твою память и прочистить твои заплесневевшие мозги. Хорошо, я помогу тебе. Хотя ты этого и не заслуживаешь. У меня отличная память на такие дела, помню все с точностью до минуты. Итак, 17 января 1987 года я, Шульц Феликс Эдуардович, встретился в кафе «Метелица» на Калининском проспекте с неким Резниченко Григорием Александровичем. Вышеупомянутый Резниченко, тогда еще товарищ, а теперь безусловно господин, воспользовался старым знакомством с товарищем Шульцем. А именно — соседством по двору на протяжении двенадцати лет. Товарищ Резниченко в те давние годы работал скромным бухгалтером на швейной фабрике. Но затем Григорий Александрович решил заняться индивидуальной трудовой деятельностью. И захотел создать свой собственный кооператив. Но вот беда — начального капитала у него не было. Да и откуда у бедного бухгалтера? И вот уже товарищ Резниченко встречается с товарищем Шульцем и просит у него в долг некоторую сумму. На раскрутку своего кооператива. Ни много ни мало — три тысячи рублей. На полгода. Конечно же, товарищ Шульц не мог отказать своему старому знакомому и по доброте душевной дал эти несчастные три тысячи, и проценты назначил смирные: пятьдесят процентов за полгода. Я бы мог и совсем без процентов одолжить. Если бы был сыном Рокфеллера. Но с родней не повезло, поэтому одолжил приятелю под проценты. А товарищ Резниченко не стал тогда возражать и с превеликим удовольствием взял деньги. И ведь на пользу пошли ему эти три тысячи: кооператив его процветал, свое материальное благополучие товарищ Резниченко улучшил и до сих пор продолжает улучшать. Из кооператоров Григорий Александрович со временем переквалифицировался в бизнесмены. Имеет недвижимость, как в России, так и за рубежом. Имеет вклады в иностранных банках. Имеет другие источники доходов. Да мало ли чего он имеет! Я не налоговая инспекция. Я не об этом. Короче, жизнь господина Резниченко удалась.

Как показалось в этот момент Григорию Александровичу, Шульц посмотрел на него с ненавистью. Но потом снова заговорил спокойным, ничего не выражающим голосом:

— Но есть в этой замечательной карьере господина Резниченко одна маленькая деталь. Совсем маленькая. При желании ее можно и вовсе не замечать. Как это и делал до последнего времени господин Резниченко. Но что же это за деталь, Григорий Александрович? Молчите? Тогда я сам скажу: а отдали ли вы свой долг, господин Резниченко? Те самые три тысячи рублей? Что скажете? То-то и оно!