Читаем без скачивания Вся собачья жизнь - Татьяна Ефремова

А может, она отказалась как раз потому, что испугалась разоблачения? Решила всех запутать. Конечно, в этом случае убийство теряет всякий смысл. Но, если Ольга почувствовала, что ее подозревают, тогда могла наплевать и на смысл, и на выгоду. Ведь главное-то остаться на свободе. Если ее посадят, она все равно никаких денег не получит. Да и в Америку тогда ей путь заказан, а туда ей очень хочется.

И все равно какая-то мысль не давала покоя, свербила в голове, вытаскивая из памяти то одну, то другую фразу из разговора с Лидочкой. Что-то она сказала такое, что меня сразу не насторожило, а потом вспомнилось и теперь вот не дает покоя.

Что же это была за фраза? Ольга уезжает послезавтра. Ну и что в этом такого? Я и раньше об этом знала. Ольга отказалась от наследства. Странно, конечно, и глупо. Но это ее дело, в конце концов. Не знаю, как бы я поступила на ее месте. Если честно, вряд ли стала бы играть в благородство и отказываться от денег, которые сами плывут в руки. Да так сделал бы любой на ее месте.

Ольгин поступок выглядит странным, но не более того. Мало ли, какие у кого чудачества. А ведь могла бы поехать в свою Америку с деньгами, права Лидочка. Она бы тоже не стала от наследства отказываться. Сама же сказала, что ни за что не стала бы отказ подписывать, хотя бы ради того, чтобы отомстить родителям Юры Кузнецова. А за что им мстить? За то, что не уговорили сына подписать какую-то бумагу, когда Ольга об этом просила. Вот оно! Вот что меня мучает. Глупость, мелочь, но все равно не дает мне покоя. Что это за бумагу такую не хотел подписывать Юра? Помнится, Лида говорила, Ольге нужна была бумага, что Юра не возражает против ее второго замужества. Бред какой-то. Не требуется никакого согласия бывшего мужа на новый брак. Тогда что? Лида не говорила про согласие на брак, она говорила, что без этой бумаги Ольга с дочкой не могут в Америку уехать. А что именно должен был подписать Юра, она толком не помнила или не поняла.

У кого бы спросить, кроме самой Ольги, что это была за бумага? К родителям идти еще раз не хотелось, и я вспомнила, кто может быть в курсе таких, можно сказать, интимных подробностей из жизни бывших супругов Кузнецовых.

По телефону Таня Ковалева говорила неохотно. Мямлила чего-то, экала и мэкала. Вообще, всячески уходила от разговора. Было ясно, что беседовать со мной ей совсем не хочется.

Откуда, спрашивается, такая неприязнь? В прошлый раз, наплакавшись хором над историей Юры и Рекса, мы расстались очень тепло, почти подругами. А тут вдруг непонятная холодность. Или Тане стало стыдно за те слезы, и она не хочет со мной общаться именно поэтому?

Как бы там ни было, заниматься психоанализом мне сейчас было недосуг, поэтому я предложила Тане срочно встретиться.

– Я не могу сегодня. И завтра тоже. И вообще…

– Таня, это очень важно. Ты свидетель в конце концов. А то, что ты сейчас делаешь, называется отказ от дачи показаний. Ты хочешь, чтобы тебя саму подозревать начали?

Хорошо Димыч меня сейчас не слышит. А то надавал бы по башке за такую самодеятельность.

– Хорошо, – сдалась Таня. – Приезжай. Только я сегодня целый день на выставке. И завтра тоже. Приезжай сюда, в перерыве между рингами поговорим.

Она продиктовала мне адрес и отключилась, как мне показалось, слишком поспешно.

Ехать предстояло на другой конец города. Даже если такси взять, не меньше часа в один конец. А уж если на общественном транспорте, то вообще на полдня застрять можно. Да еще Таня предупредила, что придется подождать, если и она будет собаку выставлять.

Может, Димыча с собой позвать? Можно будет скоротать время за разговорами. К тому же, я могу что-то упустить важное, а он профессионал. Точно, надо звонить Димычу.

Захаров мои намерения одобрил, но сам ехать отказался. Сказал, что некогда.

– Скатайся одна. Развеешься, на собак породистых посмотришь. Ничего ты не упустишь, не выдумывай. Тем более, что нечего там упускать. По большому счету, не так уж и важно, какую бумажку не хотел подписывать Кузнецов. Теперь это уже значения не имеет. Его подпись больше никому не нужна. Да и Ковалева эта скорее всего начнет дружка выгораживать. Она из тех людей, что добро помнят, поэтому ничего порочащего светлую память Юры Кузнецова не расскажет.

– Так может, и не ездить тогда? – я уже пожалела, что все это затеяла.

– Нет, поговорить с ней надо. Вдруг вспомнит что-то важное. А то так и будешь мучиться, что упустила какую-то мысль.

– А ты точно со мной не можешь?

– Точно, – сказал Димыч, как отрезал. – Мне предстоит серьезный разговор со стрелком-спортсменом Рыбкиным. И потом еще с дружком его, который все время вокруг площадки некстати крутится.

– Опять? Дался тебе этот Рыбкин.

– Еще как дался. Пистолет-то, что мы в центре изъяли – тот самый. Из него Кузнецова грохнули. Пальцев на нем, конечно, нет. Протерли аккуратненько. Так что обострился мой интерес и к Рыбкину, и к Сиротину. У одного мотив был, у другого возможность. Слушай, а может, они в паре работали? Как тебе такой вариант?

Собачья выставка проходила в здоровенном комплексе, недавно с помпой открытом. Всем хорош был комплекс – и несколько выставочных павильонов, и гостиница для участников, и кафе-рестораны всякие. Фонтан в холле, опять же. Одно было плохо – добираться туда на общественном транспорте неудобно. Потому что те, кто проектируют комплексы, на автобусах не ездят. И не предполагают, что это делает кто-то другой. Поэтому остановок рядом не проектируют. И тротуаров рядом тоже не густо. И вообще, такое ощущение, что все люди, кроме меня, давным-давно перестали ходить пешком. И только я, верная традициям, продолжаю месить ногами осеннюю грязь, которой вокруг полно как раз по причине недавней стройки.

Неужели я так за собственную жадность расплачиваюсь? Вот пожалела денег на такси, теперь бреду от остановки, которая оказалась в двух кварталах от нужного мне адреса.

Добравшись кое-как до заветной двери, я окончательно упала духом.

Выставка собак поражала в первую очередь масштабами. Куда ни глянь, везде были собаки. Самые разные: большие и маленькие, лохматые, так что с трудом можно было угадать, где там морда, и совсем голые, трясущиеся на сквозняке. Некоторые лежали на подстилках, спокойные и ко всему безучастные. Особенно выделялся красавец сенбернар, смотревший на мельтешащих вокруг людей и собак взглядом царя Соломона. Я уважительно обошла его коврик стороной, чтобы не помешать ненароком философскому созерцанию.

Другие собаки, наоборот, вели себя излишне активно, словно пытались урвать от жизни все возможные впечатления. Они беспрестанно тянули любопытные носы к соседям и прохожим, поминутно вскакивали, потом снова садились, беспокойно озираясь.

К моему немалому удивлению, лая почти не было слышно. Мне-то казалось, что при таком скоплении собак, шум должен стоять невероятный. Но нет, все было чинно-благородно, с достоинством и почти олимпийским спокойствием. Как там Таня говорила? «Надо уметь себя показать»? Эту простую мысль выставочные собаки, похоже усваивают буквально с молоком матери. Большинство из них явно работают на публику и очень довольны произведенным эффектом.

Только вот как же мне на этой собачьей ярмарке тщеславия отыскать Таню Ковалеву?

Я заглянула в павильон, на двери которого красовалась табличка «Ринги № 1–6». Там собак и их владельцев было еще больше, чем в фойе. Немного осмотревшись и успокоившись, я заметила, что здесь собаки явно группируются по породам. Подошла к ближайшей мне группе – это оказались, к огромной моей радости, безобидные на вид таксы – и увидела ринг. Самый настоящий, почти как боксерский. Огороженная цветными канатами квадратная площадка. Вот только канаты расположены все же пониже, чем на боксерском, в полуметре от пола. Внутри стояли две женщины, тихонько о чем-то переговариваясь. А за пределами площадки топтались владельцы такс с номерами на рукавах. Все были какие-то напряженные и сосредоточенные, и я постеснялась лезть с расспросами, отошла в сторону.

На мое счастье, Таня позвонила мне на мобильник сама.

– Выходи в фойе, к фонтану, – предложила она. – Я сейчас туда подойду. У меня как раз перерыв на полчаса.

В фойе она схватила меня за руку и потащила куда-то, ловко лавируя между собаками. Беготня в опасной близости от собачьих морд, полных, между прочим, зубов, меня совсем не вдохновляла. Я зажмурилась и решила не сопротивляться. Таня здесь себя чувствует как рыба в воде, вот пусть она меня и ведет. В крайнем случае, вырвет из пасти собаки-людоеда.

Открыла глаза я только когда мы окончательно остановились. То, что дальше мы никуда не пойдем, я поняла, когда услышала Танино удивленное: «Ну что ты стоишь? Заходи».

Заходить мне предлагалось в женский туалет. Таня была уже внутри. По-хозяйски разместив на подоконнике небольшой рюкзачок, она вытащила из него какой-то сверток, а уже из него вытряхнула светлые брюки.