Однако не эта партия, а Советская военная администрация в Германии (СВАГ) стала ключевым институтом для претворения в жизнь советской политики на оккупированной германской территории. К началу 1946 г. СВАГ, конкурируя по численности с западными оккупационными властями, выросла в большую бюрократическую машину. Ее аппарат насчитывал до 4 тыс. сотрудников, которые, как и подобало представителям державы-победительницы, имели значительные привилегии: двойную зарплату — в советских рублях и немецких марках; лучшие условия жизни, чем у высокопоставленных чиновников в Советском Союзе; права и статус, позволявшие им помыкать теми, кто еще недавно был «господствующей расой» Европы. Поскольку этот аппарат работал на «передовом крае» и был подвержен опасным влияниям, исходившим из западных зон, за ним присматривали две конкурирующие спецслужбы — МВД и МГБ{266}.
Георгий Жуков, первый главноначальствующий СВАГ, довольно скоро утратил этот пост: Сталина беспокоила всенародная слава маршала, к тому же обладавшего своевольным характером. Сменивший Жукова на этой должности маршал Василий Данилович Соколовский, бывший учитель сельской школы, был образованным и вместе с тем скромным и непритязательным человеком{267}. В помощь военному начальнику СВАГ Сталин ввел должность политсоветника. В феврале 1946 г. эту должность занял Владимир Семенович Семенов: ничто в прошлой жизни 34-летнего кандидата наук и дипломата среднего звена не предвещало такую стремительную карьеру. Семенов решил ознакомиться с архивными материалами оккупации Наполеоном германских государств и Пруссии в начале XIX в. Увы, молодой дипломат не нашел в архивах ничего, что помогло бы ему в предстоящей деятельности, беспрецедентной по сложности и масштабам{268}.
Сталин, давая указания Военной администрации и Семенову, прибегал к осторожным и обтекаемым формулировкам — к этому его вынуждала неясность политической ситуации в Германии, а также неопределенность в отношениях с западными державами. И хотя Сталин ни на минуту не сомневался, что за Германию предстоит бороться, ему было не совсем понятно, до какой степени Америка готова ввязаться в эту борьбу. Еще в октябре 1944 г. Черчилль в беседе со Сталиным сказал, что «американцы, вероятно, не намерены участвовать в долговременной оккупации [Германии]»{269}. Однако с осени 1945 г. произошло множество событий, которые свидетельствовали об обратном: американцы останутся в Германии надолго. После Хиросимы руководители США стали вести себя гораздо более самоуверенно и оспаривали право Советского Союза на господствующее положение в Центральной Европе и на Балканах. Отныне главным вопросом для Сталина были не столько американские намерения, сколько необходимость сохранения и закрепление советского военного присутствия в Центральной Европе, прежде всего в Германии.
В сентябре 1945 г. Сталин отверг предложение госсекретаря США Джемса Бирнса подписать договор, предполагавший демилитаризацию Германии на срок от двадцати до двадцати пяти лет. Во время переговоров с Бирнсом в Москве в декабре 1945 г. Сталин, удовлетворенный решением американцев придерживаться формата сотрудничества, выработанного на конференциях в Ялте и Потсдаме, заявил, что «в принципе» согласен обсудить идею о демилитаризации Германии. Но это был всего лишь тактический маневр. Сталина по-прежнему не устраивала идея Бирнса. Со всей очевидностью это проявилось в феврале 1946 г., когда Бирнс предъявил советской стороне свой проект договора о демилитаризации Германии. Несколько месяцев Сталин, его дипломаты и военные обсуждали американское предложение. Против предложения американцев выступило почти все высшее военное и дипломатическое руководство страны. В мае 1946 г. 37 человек, включая членов Политбюро, представили на рассмотрение Сталину свои заключения{270}. Жуков писал: «Американцы желают как можно скорее закончить оккупацию Германии и удалить вооруженные силы СССР из Германии, а затем поставить вопрос о выводе наших войск из Польши, а в дальнейшем и из Балканских стран»{271}. Заместитель министра иностранных дел Соломон Лозовский в своей докладной записке был даже более категоричен. «Принятие проекта Бирнса, — писал он, — привело бы к ликвидации оккупационных зон, к выводу наших войск, к экономическому и политическому объединению Германии и к экономическому господству Соединенных Штатов Америки над Германией». А это, в свою очередь, «означало бы и военное возрождение Германии, а через несколько лет — германо-англо-американскую войну против Советского Союза». Министерство иностранных дел подготовило заключение, в котором делался вывод о том, что правительство США, выдвигая предложение о демилитаризации Германии, преследует следующие цели: покончить с оккупацией Германии; сорвать получение СССР репараций; отойти от решений, принятых союзниками на Крымской и Берлинской конференциях; ослабить влияние СССР на Германию в европейских вопросах; ускорить восстановление реакционной Германии с тем, чтобы использовать ее против Советского Союза. Эти выводы превратились в общепринятый набор установок, который стал использоваться в дальнейшей дипломатической переписке в тех случаях, где нужно было дать общую оценку американской внешней политике{272}.
Ни в одном советском документе по Германии нет и намека на то, что советское руководство сколько-нибудь основательно пересмотрело оборонительные возможности страны ввиду ядерных возможностей американцев. Однако память об атомном облаке над Хиросимой, безусловно, сказывалась на раздумьях по германскому вопросу в Кремле. В беседе с Бирнсом 5 мая 1946 г. Молотов поинтересовался, почему «в мире нет почти ни одного уголка, куда бы США не обращали своих взоров», и почему американцы «всюду организуют свои авиационные базы», включая Исландию, Грецию, Италию, Турцию, Китай, Индонезию и другие страны{273}. С этих баз, как прекрасно понимали Сталин, Молотов и советский Генштаб, американские бомбардировщики с атомным оружием на борту могли с легкостью нанести удар по любой точке Советского Союза. Позже, в начале 1950-х гг., это обстоятельство привело к значительному наращиванию советского военного присутствия в Центральной Европе — с тем, чтобы в случае ядерной атаки Соединенных Штатов нанести ответный, а может быть, и превентивный удар против союзников США в Западной Европе.
Сталин и все высшее руководство страны пришли к единому мнению, что если вывести войска с территории Восточной Германии, то Советский Союз лишится повода и возможности развертывать свои вооруженные силы в Центральной Европе и на Балканах. В этом случае опустошенная войной Германия вместе с другими странами Центральной Европы автоматически попадет в зависимость от экономической и финансовой помощи США — разумеется, на американских политических условиях. Лучший способ этого избежать — продлить совместный оккупационный режим на неопределенный срок. Жуков, Соколовский и Семенов намеревались «тем не менее воспользоваться американской инициативой, чтобы связать им руки (и британцам тоже) на будущее в германском вопросе»{274}. А тем временем, быть может, в капиталистических странах наконец-то наступит неизбежный после войны экономический кризис, и Соединенные Штаты, отказавшись от своих планов на господство в Европе, снова вернутся к политике изоляционизма.
Между тем сами американцы, охладев к идее сотрудничества с Советским Союзом в Германии, перешли к методам «сдерживания» советской угрозы. Бирнс достиг соглашения с Бевиным о том, чтобы объединить управление американскими и британскими зонами. Так была создана Бизония. В своей речи 6 сентября 1946 г. в Штутгарте госсекретарь США, прибывший сюда в сопровождении сенатора-республиканца Артура Вандерберга и сенатора-демократа Тома Конэлли, заявил: «Мы не собираемся уходить. Мы здесь остаемся». В заключение речи Бирнс предложил, чтобы именно Соединенные Штаты, а не Советский Союз, стали основным гарантом будущей суверенной демократической Германии. Пообещав передать германскому правительству контроль над Руром и зарейнскими землями, Бирнс вдобавок намекнул, что Соединенные Штаты вовсе не считают новую границу Германии с Польшей (по линии Одер — Нейссе) окончательной{275}.
Речь Бирнса укрепила кремлевские власти во мнении о том, что администрация США желает избавиться от советского присутствия в Германии и не признает за Советским Союзом сферы влияния в Центральной Европе. И все же трактовать речь госсекретаря можно было двояко — в более «мягкой» форме или в более «жесткой». Сторонник «жесткой линии» заместитель Молотова Сергей Кавтарадзе писал, что Соединенные Штаты «потенциально являются самым агрессивным государством. Если возможность новой войны не исключена, то, несомненно, ее возглавят США». Превратив Германию в свою базу и устранив в ней присутствие «советского фактора», американцы «могут реально рассчитывать на доминирующее диктаторское положение в Европе». Согласно этой оценке, речь госсекретаря являлась частью стратегического плана, нацеленного на Советский Союз. Другие высшие чиновники советского МИД писали, что Бирнс хочет мобилизовать «германскую реакцию» и «германских националистов» против Советского Союза, однако они не называли действия американцев агрессивным планом. Некоторые из сотрудников МИД продолжали настаивать на том, что политический и дипломатический компромисс по германскому вопросу все еще возможен{276}. Тем не менее из имеющейся внутренней переписки нельзя определить, какова могла быть основа такого компромисса.
