— Что творите, душегубцы? — прохрипел Аверкий. — С вас же головы снимут за такое!
— Пропиши ему, Мина, московскую грамотку, — весело сказал Кочева широкоплечему детине с красным мясистым лицом, одетым в почти такую же красную шелковую рубаху, подпоясанную узким ремешком из сыромятной кожи, — да так, чтоб в память врезалась накрепко!
Ухмыляясь и небрежно поигрывая длинным туго заплетенным кнутом, Мина подошел к беспомощно раскачивавшемуся человеку. Одним движением разорвав на нем рубаху, он деловито поплевал на ладони, и рассекший воздух пронзительный свист заглушил тихие стоны его жертвы. Закончив истязание, Мина перерезал ножом веревку, и недвижное, расчерченное кровавыми ранами тело потерявшего сознание Аверкия распласталось на земле.
— Будет тебе, старый пень, вперед наука, — густым низким голосом прогудел, как из бочки, Мина.
Лишь когда москвичи ушли в дом, челядь, боязливо косясь на заполнивших двор воинов, робко приблизилась к своему беспомощно лежавшему господину. Охая и всхлипывая, холопы приводили его в чувство, чем-то осторожно накрыли израненное тело. Тем временем в доме Аверкия уже хозяйничали Кочева и его люди: слышались беспрестанные распоряжения, с грохотом откидывались крышки старинных сундуков и ларцов, откуда на свет божий извлекалось все мало-мальски ценное — украшения, посуда, мягкая рухлядь, внимательно изучались грамоты на владение землями, угодьями, селами...
Весть о постигшем посадника несчастье мгновенно разнеслась по городу. Приглушенными голосами ростовцы всякого звания передавали из уст в уста подробности жестокой расправы над старым, всеми уважаемым боярином. Ростовская знать пребывала в великом смущении и беспокойстве: все почувствовали, что грядут новые времена и наступающие перемены коснутся каждого. Понимали это и в доме боярина Кирилла, проживавшего в трех поприщах от Ростова в родовом селе Варницы. Казавшийся невероятным рассказ своего ключника Остафья, который, в свою очередь, узнал обо всем от очевидца — знакомого слуги в Аверкиевом доме, боярин выслушал низко опустив голову, то и дело перемежая его тяжелыми вздохами. Жена Кирилла, боярыня Марья, только всплеснула руками.
— Быть не может, абы князь повелел учинить такое над знатным боярином! — решительно провозгласила она. — Аверкию надобно бить челом на сих самоуправцев, и, помяните мое слово, им крепко не поздоровится!
В ответ Кирилл только вздохнул.
ГЛАВА 6
1
Истертое, высушенное холодными ветрами северное солнце устало пряталось за дикую семиярусную громаду Выборского замка, подводя черту еще под одним бесплодным днем, проведенным предводительствуемой великим князем новгородской ратью в тщетных попытках овладеть неуступчивым свейским оплотом на глухом и неуютном балтийском берегу. Как же возненавидел каждый русский воин этот унылый низменный берег, где, перемежаемые песчаными дюнами, угрожающе дыбились хмурые скалы, похожие на застывшие волны моря — такие же гранитно-серые, как эти скалы, и почти равнявшиеся с ними высотой во время самых сильных бурь! Солоноватая свежесть моря смешивалась здесь с густым шершавым запахом сосновой смолы, создавая своеобразный, острый и терпкий, но вместе с тем необыкновенно пьянящий и будоражащий дух, присущий только этим местам.
Перед тем как возвратиться в стан на отдых и ночлег, Юрий Данилович велел предпринять еще одну попытку проломить крепостную стену, и шесть пороков, влекомые мышечной силой толкавших их воев, покорно поползли вперед, жалобно скрипя натруженными колесными спицами. Приставленные к порокам ратники относились к ним почти как к живым существам — подбадривали их во время боя, давали прозвища; и действительно, при небольшой доле воображения было нетрудно уловить явное сходство между строением стенобитного орудия и телом человека: длинный желоб выполнял роль туловища, поперечный брус, обмотанный жилами, которые, напрягаясь, приводило в действие ядро, напоминал руки, ну а круглое гнездо для ядра было ни дать ни взять похоже на маленькую голову.
Когда пороки приблизились к стене на расстояние полета стрелы, свей, дотоле подчеркнуто безучастно наблюдавшие в щербины бойниц за происходившим внизу, натянули луки, и несколько стрел, просвистев короткую воинственную песнь, с раздраженным дребезжанием цепко впились в деревянные кости рукотворных чудовищ, защитивших проворно — сказался навык — укрывшихся под ними ратников. Подкатив к стене вплотную, воины с протяжными криками натянули ползуны, и вскоре мощные глухие удары, похожие на долгий перекат грома, с остервенением обрушились на сложенную из огромных камней грудь крепостной стены. Но все усилия осаждавших были напрасны: прошло уже много времени, а в стене не возникло не только дыры, но даже небольшой трещины; только мелкий щебень отлетал от ее неровной необработанной поверхности, точно презрительные плевки, которые надменная свейская твердыня посылала домогавшимся ее врагам. Наконец Юрий велел дать знак об отходе. Свей на стенах провожали противника торжествующими криками и улюлюканьем, но это была не самая большая неприятность, уготованная в тот день новгородскому войску. Ворота крепости неожиданно распахнулись, и из них выплеснулся конный отряд человек в пятьсот, который яростно ударил в тыл новгородцам. Русских под стенами было даже больше, и свей явно рассчитывали на внезапность. Но их надежды не сбылись: стойко встретив врага, новгородские ратники после короткой, но ожесточенной схватки обратили противника в бегство, взяв до полусотни пленных. Но Юрия, удрученного долгой и безуспешной осадой, этот малый успех не вдохновил.
— Все, завтра идем восвояси, — пряча душившую его досаду за нарочитым устало-равнодушным тоном, сказал великий князь. — Эдак можно хоть год простоять, токмо время потеряем.
— А с этим что — в Новгород поведем аль на откуп отдадим? — спросил один из новгородских воевод, указывая пальцем на небольшую толпу тревожно переминавшихся с ноги на ногу свеев.
— Всех повесить, — коротко распорядился разворачивавший коня Юрий и, обернувшись, добавил, махнув плетью в сторону замка: — Да так, чтоб оттуда было добро видать.
2
Когда до Новагорода оставалось поприщ пятьдесят, Юрий велел войску замедлить ход, ибо хотел въехать в город после наступления темноты. Без славы возвращался князь из похода, и для его гордой, самолюбивой души не могло быть сейчас ничего страшнее, чем поймать укоризненный или, того хуже, насмешливый взгляд какого-нибудь горожанина. По обычаю, вся челядь, несмотря на поздний час, встречала князя у крыльца его хором. Усталость и отвратительное расположение духа не притупили природную наблюдательность Юрия: он сразу заметил, что многие слуги держат себя как-то неестественно и избегают смотреть своему господину в глаза. «Боятся, что зло на них срывать стану, — усмехнулся про себя Юрий. — Ну-ну, пускай боятся, тем прилежнее будут».
— А что Афанасий, почивает уже? — спросил князь ключника Ефима, поднимаясь по недавно обновленным, крепким, не издающим ни малейшего скрипа ступеням на крыльцо. — Разбудите, я желаю сей же час обнять его.
Ефим страшно смутился и отвел глаза куда-то в сторону, точно надеясь увидеть там что-то, что послужит ему поддержкой в предстоящем объяснении с князем.
— Афанасий Данилыч по божьей воле преставился на предминувшей седмице, — деревянным отрывистым голосом проговорил ключник и перевел дух, как человек, сбросивший с себя тяжелую ношу.
Юрий замер с занесенной на верхнюю ступень ногой, потом неловко плюхнул ее всей подошвой вниз и обвел растерянным взглядом присутствующих.
— Преставился? — недоуменно повторил он и, будто очнувшись, в бешенстве схватил Ефима за грудки.
— Почто мне знать не дали?! — дико закричал он, яростно тряся побелевшего от страха старика, в чем не было ровно никакой необходимости, ибо тот и без того дрожал всем телом. — Почто с братом не дали проститься?!
— Не наша то вина, господине, истинный крест, не наша, — испуганно бормотал старик, судорожно, со всхлипом, заглатывая воздух трясущимися губами. — Мы отрядили было гонца, да от господы вышло повеленье воротить обратно: негоже, сказывали, абы рать хоть на краткое время без головы оставалась.
— Господа?! — с ненавистью прошипел Юрий, отпуская старика, который, часто крестясь и что-то бормоча, поспешил отойти в сторону. — Покажу же я этим толстобрюхим! Токмо о себе и думают, точно князь у них наймит бесправный! Дорого им сие обойдется, клянусь богом! Глупцы! Им невдомек, что коли бы я сведал об Афанасье под Выбором, я бы хоть все войско положил, а разнес бы сей проклятый город по камешку, в память брата своего! Где погребли Афанасья? — помолчав, более спокойным тоном спросил Юрий.
