Читаем без скачивания Слезы Рублевки - Кирилл Казанцев

А еще необходимо было, чтобы Маринка по-настоящему, поближе свела ее с директором Эрмитажа. Тот сидел, по мнению Анастасии, на золоте, но не мог или не хотел запустить его в дело. Вернее, ему нельзя было запускать в дело никакое из сокровищ музея. Но на них, сочла Настя, вполне можно заработать, не только не пуская их в оборот, но и даже не трогая с места.

Блестящая идея эта пришла ей в голову, когда она в рамках подготовки передачи в первый же день в Питере явилась осматривать фарфоровые коллекции Эрмитажа. Долго и задумчиво разглядывала она сервизы императорских фамилий, пускаясь мыслями в прошлое, где эти тарелки и блюдца были не предметами хранения, а столовой посудой. И ее, посуду эту, касались руками императоры Александр и Николай, ее трогали руки приглашенных к царскому столу вельмож и знаменитых генералов, ею любовались иностранные послы и гости…

А ведь кто-то эту посуду делал. Точно так же, как Витя. А почему бы ему такую и не сделать? Договориться с тем же, например, Эрмитажем о том, чтобы произвести полные, аутентичные копии императорских столовых — или чайных, неважно! — наборов. Поставить все вензеля, все клейма. И начать продавать! Определенный процент — как авторское роялти — музею. Остальное — себе.

Хотя нет, неинтересно, прыгнула мысль дальше. Кому нужны тысячи императорских сервизов! Будет та же история, что с гэдээровской «Мадонной»: хорошо, но так много, что среди понимающих стало китчем. Признаком дурного тона. Разве только с той разницей, что не будет теперь советских туристов, раскупающих сервизы эти десятками. Не-ет, подумала Анастасия дальше, надо подойти к делу иначе.

Их Рублевка — заповедник для богатых. Тут кичатся друг перед другом домами и машинами, лошадьми и обустройством. Ежели вбросить сюда десяток сервизов, не больше… Но в виде полнейшей копии царских… и со штампом Эрмитажа, что они таковой копией являются. И что произведено их десяток и больше производиться не будет ни при каких обстоятельствах…

Вот это, пожалуй, вызовет интерес! Это ж фактически таким признаком статуса будет, что ой-ой-ой! Особенно, если в прессе раззвонить… Ба! Да в ее же передаче! Да сервиз номер один президенту подарить. Для приемов важных гостей, конечно. Канцлера Германии, к примеру… Да, тут никакой кризис будет не страшен. Десяток сервизов по очень, очень многу тысяч долларов — это вполне выведет серебряковский фарфор в топ!

Стойте! Постойте-ка, пришла в голову новая мысль. Она ведь как подумала вначале: почему бы Серебрякову такую не сделать? А спросим по-другому: а почему бы Серебряковой такое не сделать? Что ей мешает? Договориться с Петровским, директором, можно через Маринку. Пусть поможет со связями, приведет к нему с необходимыми рекомендациями. Быстренько создать фирму — что она, не работала в бизнесе? И разместить заказ… у того же Серебрякова! Денег найдем! С помощью той же Маринки — в Петробизнесбанке. И пусть доля ей с того капает: золотой человечек, сколько раз в студенческие годы помогала-выручала!

И тут же выпрыгнула из глубин мозга мысль-шантажистка: но только чтобы духу той мымры рядом с ним больше не было! А то — вон, Пушкинским заказ отдаст…

Настя сидела прямо на полу на кухне. Вокруг нее народ тоже разнообразно и изобретательно сидел: кухня едва вмещала всех желающих, а весь центр общения постепенно переместился именно сюда. Здесь же, неслышно ступая, терлись то об одни, то об другие ноги два нахальных кота — рыжий и серый.

Вообще, это было нечто чудовищное — весь этот вечер! Это какое-то феерическое количество разговоров на разные темы. Причем с чисто питерской грацией они ничем не заканчивались. Как ниоткуда, казалось, и начинались. Просто висел разговор в воздухе, как струйка сигаретного дыма. И постепенно растворился. Но кто-то уже выпускал новое сизое облачко…

Пили вино. Удивительно, но оно так же не кончалось, как и разговоры. Вроде бы никого не обделяли, всем наливали — не в стаканы, их было всего два, — а в чайные кружки. И никто не пропускал своей очереди, пил то, что было налито. Но вино появлялось снова, а кружки пустели только затем, чтобы снова наполниться.

Пели. Господи, сколько лет Настя не пела! И не эти «ромашки» с «лютиками», символ пьяного застолья, а нормальные песни. Визбора, Окуджавы, Ады Якушевой. Но и Шнура, чтобы не забывала, где находится. А сколько лет не слушала песен нормальных ребят с гитарами! Чтобы был астматический перебор струн. Чтобы простой, непоставленный голос мычал что-то нежное о любви — или, наоборот, чтобы хрипло орал про дождь, царапающийся по оконному стеклу… Чтобы вдруг, подпевая, включались девчоночьи голоса, и с ними самые смешные и немудрящие слова кухонного барда вдруг обретали некий высший, светлый смысл…

Отчего ушло это все? Почему она это потеряла? Ведь было же, было это и у нее раньше! И в студенческие годы, и потом!

Работала? Так вон та же Маринка тоже не дома сидела. А — это она, Анастасия, сидела дома! Была занята собой. Управлением прислугой. Своими нафантазированными горестями. Донимала того же Витьку то требованиями вести куда-нибудь веселиться, то тягучими выяснениями, кто из них что не тем тоном сказал…

Надо же, вместо того чтобы позитивно и оптимистично выстраивать свою жизнь, уцепилась за рождение ребенка, как за спасительную соломинку! Максимка хороший… но он пришел в этот мир уже немножко поздно. И ничего не помог исправить…

И вдруг Анастасия устыдилась этой мысли. Он исправил по меньшей мере одно, маленький Максимка, — он не позволил победить непоправимому! И Настя вдруг в порыве откровенности шепотом — чтобы не мешать очередному бардовскому самовыражению — поведала Маринке, что чуть не порезала себе вены и не ушла на тот свет.

Маринка посмотрела на нее победно.

— Фигня это, подруга! Пройденный этап! Я вообще себя за уши из-под поезда вытащила! А на обратном пути с железной дороги встретила такого человека, что те страдания мне, прежние, слезками на детском утреннике показались, когда бантик развяжется.

— Что, оказался такой страшный? — Настя поняла, конечно, что имела в виду бывшая однокурсница.

Та захихикала:

— Ага! Ужасный! Я тебе не берусь даже рассказать, что он со мной вытворяет в постели. А в жизни… Цветы до сих пор каждый вечер носит. Хоть по одному, а дарит…

— Врешь! — сделала Анастасия большие глаза.

— Нет! Не вру. Преувеличиваю. Немножко. Да какая разница — его приход для меня все равно что цветок в подарок. Ты-то со своим как? Надеюсь, бросила? Девушка ты вон крепкая, румяная…

Настя пожала плечами:

— Нет, не бросила. Он — меня… Самое смешное, что ты его знаешь, — добавила она, помолчав.

«Это вино все-таки очень действует на управление болтливостью», — запоздало подумалось еще.

Сокурсница хмыкнула:

— Так вот от кого ты Серебрякова…

Но в тонкости вдаваться не пожелала:

— Ну и плюнь! Мы тебе, хочешь, — здесь хорошего мужичка подберем. Солидного, богатого…

Настя вздохнула:

— Не могу. Люблю его! Потом улыбнулась и чокнулась с подружкой остатками вина. — Впрочем, лирику в сторону. Ты когда сведешь меня с Петровским? Но учти — надо так, чтобы он заинтересованно меня выслушал…

Виктор вышел на балкон. Внизу желтел овал Чистых прудов. Вокруг мерцала сонная Москва. Лишь неутомимые сполохи рекламы по-немецки скрупулезно высвечивали по буквам название какого-то банка. Какого — видно не было, слишком большой угол. Виктор знал когда-то, что там написано, а теперь забыл. Главное — не этого гаденыша Владимирского, и ладно.

Нехорошо, конечно, получилось с Наташкой. Не надо было ее выставлять прямо среди ночи. Но — не сдержался, черт! Но ей и самой не надо было так себя вести. Что бы там ни было с Анастасией.

Настя, да… Без нее тут пусто. «А помнишь ли ты еще наши Чистые пруды, девочка? Остались ли они в твоей жизни тем, чем навсегда осталась для меня ты — светлой чистой снегурочкой в том январе, короткой радостью, промелькнувшей в напряженных буднях звездочкой?

Помнишь — было?.. Кино. Прогулка Улыбка. Смех. И темный двор, и сладкий снег. Господи, кажется, я говорю стихами?

И тепло глаз под пушистой шапкой. И нежное прикосновение губ, и ласка робкая, несмелая, и от того трогательная до слез. Помнишь дядьку пьяненького, так позавидовавшего мне: «Ишь ты, красивую какую нашел». Это был наш день, и наши пруды, и наша Москва, и… А я ведь именно тогда полюбил тебя, девочка».

Оказывается, полюбил. И так долго этого не понимал. Ну да, ну, познакомился с девочкой. Точнее, познакомили. Ну, договорились, почти на автомате, еще разок увидеться. Ну, сходили в кино. Потом завернули в «Что делать». Единственный душевный ресторанчик, что оставался тогда в Москве, после того как «Звездочку» на Пятницкой закрыли. Ну, сразу же увлек первокурсницу, видно было. А оказалось, что большей романтики и большей нежности в его жизни никогда и не было!