Но на Украине, где власть коммунистов была восстановлена только в начале 1919 г., подъем крестьянской войны начался с некоторым запозданием по сравнению с центральными районами России. Зато крестьянское движение здесь имело лучшие возможности для самостоятельной организации.
Союзники
Взаимоотношения с центральной советской властью представляют собой наиболее драматичную сторону истории махновского движения. Основу сотрудничества этих двух сил составляла не только совместная борьба с белыми, но и близость лозунгов, образов будущего “без помещиков и капиталистов”, самосознание себя как “советских”. Разногласия были очевидны, но первоначально обе стороны надеялись на то, что союзник осознает "свои ошибки".
Если большевистское руководство возлагало в этом надежды на комплекс воспитательных и реорганизационных мероприятий, то Махно – скорее на логику революционного процесса, на сближение авангарда революции с позицией широких трудовых масс, в том числе и крестьянских: "...В этих зеленых, толстых и сочных стебельках растет великая, не подлежащая цифровой оценке помощь революции. Нужно только, чтобы революционные власти поумнели и отказались от многого в своих действиях; иначе ведь население пойдет против революции: иначе население, трудовое население не найдет в завоеваниях революции полного удовлетворения и одним только отказом оказать революции добровольную материальную (в смысле пищи) помощь нанесет ей удар несравненно более сильный, чем какие бы то ни было вооруженные отряды калединской, корниловской и иной контрреволюции"[223], – вспоминал Махно о своих надеждах в отношении большевиков. Увы, большевики “не поумнели”, и коммунистическая власть столкнулась с крестьянством.
Махновская “военная демократия” напрямую выражала мнение крестьян. Поэтому весной 1919 г. все более очевидным становилось различие самих подходов к решению социально-политических проблем. В ход пошли классовые оценки. Большевики обвиняли в "мелкобуржуазности" любую оппозицию, возникающую в революционном лагере. Не составило исключения и махновское движение. Но “мелкобуржуазность” была теоретической, а в агитации против махновцев использовалось и более серьезное обвинение – бандитизм. Так, например, в докладе заведующего александровским агитпросветом на съезде заведующих уездными агитпросветами Екатеринославской губернии 1 апреля 1919 г. (то есть в период официально "теплых" отношений между махновцами и красными) говорилось: "Александровский уезд является прифронтовой полосой, в районе его, а именно в с. Гуляй-поле, расположен штаб "батьки" Махно, тот район представляет собой особое государство в государстве. Вокруг этого знаменитого штаба сконцентрировались все силы левых эсеров, анархистов, отъявленных бандитов и преступников-рецидивистов"[224].
Уже в эмиграции Аршинов пытался проникнуть в психологию коммунистов, в логику, которая движет их действиями: "Период разрушения, преодоления сил капиталистического режима закончился, начался период коммунистического строительства, возведение пролетарского здания. Поэтому революция может идти теперь только через органы государства. Продолжение же прежнего состояния страны, когда рабочие продолжают командовать с улицы, с фабрик и заводов, а крестьяне совсем не видят новой власти, пытаясь наладить свою жизнь независимо от нее, носит в себе опасные последствия, может дезорганизовать государственную роль партии"[225]. С точки зрения Аршинова за партийным эгоизмом коммунистов маячит классовый эгоизм "новой буржуазии". А отсюда вывод: чтобы революция развивалась не сверху вниз, а снизу вверх, чтобы трудящиеся сами, без опеки сверху создавали новые формы жизни, чуждые эксплуатации, необходима принципиально беспартийная система. Это, конечно, не значит, что партии следует запретить (махновский район был многопартийным). "Беспартийная" система предполагает, что партии и общественные движения имеют одинаковые возможности влиять на Советы, но ни одна организация не может захватить власть в масштабах страны.
Критика партийности звучит и в размышлениях Махно: "Революционные партии при всех своих потугах, подчас колоссальных и достойных уважения, не могут вместить в рамки своих партийных доктрин ширь и глубину жизни трудящихся"[226].
* * *
Первые сведения о махновцах донесла до Красной Армии разведка: "По всей линии оперирует Махно со своими войсками. Войско у него организованное, командный состав подобранный, сознательный. Совсем иное войско там оперирует – добровольцы. Чувствуется страшная ненависть к петлюровцам..."[227] К этому моменту махновцы контролировали район Орехово-Пологи-Воскресенская-Лозовая. Красное командование стремилось выйти сюда и превратить действующие здесь партизанские соединения в красные полки.
Между тем махновцы, еще в начале января вобравшие в свой состав несколько тысяч полувооруженных повстанцев Приазовья, страдали от нехватки боеприпасов и винтовок. Несколько дней боев с белыми – и боезапас был израсходован, а повстанцы прижаты к Гуляй-Полю. Сдавать свою "столицу" они не хотели. 24 января – 4 февраля 1919 г. здесь велись ожесточенные бои с переменным успехом. Лишенные патронов бойцы отбивались от превосходящего их по численности неприятеля в штыковых схватках.
Несмотря на противоречия с большевиками, махновцы в сложившихся условиях были обречены на союз с ними. Единственную возможность достать боеприпасы и вооружение давала Красная Армия. Еще в начале января Махно приказывал Чубенко: "Может удастся соединиться с Красной армией, которая по слухам захватила Белгород и перешла в наступление по всему Украинскому фронту. Если будешь иметь с ней встречу, заключи с ней военный союз"[228]. Махно не дал Чубенко полномочий на ведение каких-либо политических переговоров с красными, и эмиссар "батько" ограничился лишь заявлением о том, что "мы все идем за советскую власть"[229].
С севера в район действий Махновцев входила Первая Заднепровская дивизия под командованием Дыбенко.
* * *
Павел Ефимович Дыбенко представлял собой тот характерный тип революционера, который метался между анархизмом и большевизмом, сочетая свойственное многим анархистам буйство с большевистской авторитарностью. Как и Махно, он вышел из низов, и уже в юности, работая грузчиком, вступил в контакт с революционным подпольем, вернее всего – анархистским (сам Дыбенко позднее пытался представить себя старым большевиком). Но кружок, к которому примкнул Дыбенко в Риге, был не террористическим, а пропагандистским, посему юноша не оказался на каторге, а был призван во флот. Там он связался с большевиками и принялся за пацифистскую пропаганду. Дыбенко к тому же отличался физической силой, что помогло ему приобрести авторитет среди матросов. После начала революции 1917 г. Дыбенко стал депутатом Гельсингфорсского совета, а в мае возглавил Центробалт – организацию матросов Балтийского флота, среди которых были широко распространены не большевистские, а анархистские идеи. Эта позиция предопределила дальнейшую карьеру Дыбенко. Большевик во главе Центробалта – большая удача Ленина. Дыбенко понимал большевистскую теорию так, что она почти не отличалась от анархизма, и матросы шли за ним. В этот период он всерьез думал, что власть окажется в руках советов как совершенно демократических органов самоуправления.
За участие в июльский событиях Дыбенко просидел месяц в Крестах, зато вышел в ореоле революционной славы, которая подкрепилась и участием в боях с немцами у Даго в октябре. Теперь у большевиков был свой кандидат в морские министры. Блестящему революционеру – не менее яркая подруга – член ЦК большевиков А. Коллонтай. Приняв активное участие в организации Октябрьского переворота, Дыбенко вошел в Совнарком.
Как же такой большой человек оказался в приднепровских степях во главе всего лишь дивизии?
Все стало рушиться после того, как в феврале 1918 г. немцы двинулись на Петроград. Отряды моряков во главе с Дыбенко были наголову разбиты. В обстановкой острой политической борьбы вокруг Брестского мира Дыбенко оказался «крайним» за поражение и был снят с поста. Дыбенко и Коллонтай продолжали выступать против Брестского мира, и тогда бывшего наркома арестовали. Выйдя на свободу под поручительство жены, Дыбенко сбежал в Самару, где стал вождем леваков от анархистов до левых эсеров. Накануне бунта леваков в Самаре большевики договорились с Дыбенко о прощении грехов. Самарского Махно из него не получилось. Но и былого доверия партии не было. Пришлось начинать военную карьеру сызнова – на этот раз сухопутную. Командовать подпольщиками, батальоном. Наступление красных на Украину стало шансом – батальон быстро вырос в дивизию – крестьянство поддержало большевиков, о которых сохранило хорошие воспоминания с 1918 г. За месяц Украинский фронт вырос в 3-4 раза. А тут новые перспективы – в дивизию Дыбенко вливаются отряды, каждый из которых может стать армией – бывший петлюровец Григорьев и анархист Махно. Уж с анархистом-то Дыбенко найдет общий язык. А сам – вперед на Крым, где можно создать свою вотчину.
