и он испугался, почуяв недоброе в этом молчании. Неужели не отходили Крылова? Какое горе. Вот беда-то!.. Лучше б он сам погиб. Как Даше об этом написать... Убить Дашу такой вестью... Эх, мальчишка...
— Где Крылов? Крылов! — закричал Шухов что есть силы. Это ему казалось, что он кричит. Он просто хрипел. И Симонов, услышав хрип, наклонился к нему.
— Чего вы, Семен Петрович?
Шухов заметался, пытаясь подняться, он понял, что от него скрывают про Крылова, берегут его, не хотят тревожить страшной вестью. Надо самому посмотреть. Надо...
— Упадете, Семен Петрович! — Симонов взял его за плечи и осторожно уложил.
— Где Крылов? — прохрипел он еще раз, и фельдшер, наконец, разобрал слова.
— Крылов давно в себя пришел — вон на лавке отогревается.
И голос Крылова раздался из пара:
— Здесь я, Семен Петрович.
Отлегло от души, полегчало. Шухов забылся, и забытье не было теперь черным и провальным, оно было, как сон.
Когда он очнулся во второй раз, лавка и пар уже не казались ледяными, они потеплели и все продолжали нагреваться. И кто-то сильными руками все еще растирал ноги и грудь. Шухов хотел посмотреть, кто, но глаза не желали открываться, лень и вялость опять заполнили его, ему было хорошо и спокойно. Теплело с каждой минутой, и он впитывал тепло, блаженно, неподвижно лежа на скамье. Главное — Крылов жив, и — рядом, здесь, в пару тоже отогревается. Потому такое спокойствие и лень, и ничего не тревожит, и можно лежать, сколько влезет.
И какие-то в голове сны, видения или просто воспоминания, мысли — не понять и не разобраться в них — мелькают, спешат, сплетаются. Все кажется ему, что он возле улья на пасеке у Крылова, и улей совсем старый, трухлявый, и дыра в нем, и видно, как беспокоятся пчелы, и воровки осы лезут туда за медом. Шухов хочет починить улей, а отойти за досками и инструментом не может — прирос к месту.
И просыпается, и раздумывает, как сложилась бы Жизнь, если б он стал пасечником... Хотел ведь стать пасечником. Мечтал даже... И куда ведь его занесло от тихой пчеловодной судьбы! И как разом перестроилась жизнь: призвали во флот, и с тех пор не был уже ни разу в родном селе и о пчелах позабыл. Одну Дашу вспоминал. Попробовал представить сейчас себя на пчельнике и не смог. И таким далеким стало село, таким маленьким и забытым. И вот нежданно приблизилось снова с приходом молодого Крылова, стало вспоминаться каждый день...
И опять нахлынул сон, и увиделась во сне беспомощно закинутая голова моториста, и пенистая вода под затылком, и посиневшие щеки. Шухов приглядывается и видит, что это не Крылов, а понтонер и с ним — второй лежат на палубе совсем холодные, и их собираются нести на ют, и уже прикрыли брезентом. Шухов хочет сказать, чтоб не относили их, и нет силы открыть рот, он напрягается, и сон слетает.
А тепло с каждым пробуждением все прибавлялось и скоро перешло в жар. Лавка нагрелась, как сковорода, и пар обжигал, но все хотелось жара. И Шухов чувствовал уже, что жар не только снаружи, в бане, а и внутри, в груди, в ногах... Все горит внутри, пылает, плывет в огненной карусели...
А сон... Это ж было... Шухов тогда действительно настоял, чтоб вынутых из-за борта понтонеров не оставляли на палубе. Они долго пробыли в воде, и не было признаков жизни, но он хотел испробовать все средства до конца. Понтонеров отнесли в баню, стали делать искусственное дыхание, греть горячей водой, паром. Тяжелая, изматывающая работа. И ведь выходили! Живы ребята, до сих пор пишут письма Шухову, отцом зовут.
...Но как горит в груди. И закладывает бока — дышать трудно, и все путается в голове... Он опять впадает в забытье.
Очнулся в каюте, на своей койке, на свежих простынях, и мысли уже не скакали, как раньше, и перед глазами не плыло.
К нему склонился Симонов.
— Простыл я? — спросил Шухов. Голос был хриплый, задыхающийся — он сразу закашлялся.
— Простыл, — ответил Симонов. — Ничего, на поправку пошло.
— А Крылов как?.. Чего с ним?
— Крылов? — переспросил фельдшер и отвернулся к занавеске, отгораживавшей койку от каюты. — Вот он, Крылов, пришел вас проведать.
И рядом с ним тотчас возникло лицо Крылова, совсем здоровое, краснощекое лицо, похожее сегодня на пасечника деда, а не на Дашу.
И Шухову вдруг захотелось сотового меда с чаем из мяты, из свежей мяты, сорванной на огороде... Желание было так нелепо здесь, в каюте, на другой стороне земли, что он улыбнулся.
И Крылов улыбнулся ему в ответ. Потом Крылов хотел что-то сказать, но не сказал, еще больше покраснел, вытер глаза ладонью и скрылся за занавеской.
— Постой, — попросил Шухов. — Поди-ка сюда.
Симонов подвинулся, и Крылов присел рядом с ним, прямой и неловкий.
— Мне знаешь, чего захотелось? — Шухов закашлялся. — Чаю из мяты... Где у вас на огороде мята растет, помнишь?
— Помню, она...
— Погоди, — перебил Шухов, помолчал, отдохнул и медленно, будто сказку рассказывал: — Как войдешь в калитку... направо надо повернуть... к забору... там еще молоденькие вишни посажены... Там и мята...
— Точно, Семен Петрович!
— Значит, до сих пор там мята?
— Да все время там... Только вишни не молоденькие. И перед призывом две спилил — дуплистые, перестарели.
Шухов закрыл глаза. Разволновало это воспоминание — сердце зашлось, и в затылок ударило. Совсем ослаб, от пустяка такое состояние... Портится, видно, здоровье, годы растаскивают его помаленьку, как осы мед из ослабевшиого улья. А ведь все чувствовал себя хорошо, молодо, и никогда не давал себе послабленья, и от молодых не отставал. И все думал, что молодой еще, и не хотел замечать седины, почти незаметной в рыжеватых волосах, и тайно радовался этому цвету своих волос. А стряслось несчастье и напомнило, что уже не молод.
И вишни-то, вишни... Совсем ведь тоненькие были, едва по цветочку выбросили весной...
Симонов сидел все так же, склонившись к нему. Крылова не было, наверное, ушел. И в каюте потемнело, качало сильней,
