Совершенно оглушенный, Тибо покачнулся и прислонился к стене.
Дальнейшее осталось для него неясным и загадочным, словно происходило во сне.
Над его головой, в шести или восьми футах от земли было окно, показавшееся ему освещенным, хотя свет был приглушен двойными занавесями.
Едва он оперся о стену, как ему почудилось, будто окно отворилось.
Он решил, что почтенный бальи не может расстаться с ним, не простившись в последний раз.
Поэтому он постарался оторваться от стены и достойно ответить на это изысканное намерение.
Но его усилия оказались тщетными.
Сначала ему казалось, что он вьется по стене, словно плющ; позже он понял, что ошибся.
Сначала на его правое, затем левое плечо опустился груз до того тяжелый, что колени у Тибо подогнулись и он стал сползать по стене, как будто хотел сесть.
Это движение, казалось, отвечало желаниям субъекта, использовавшего Тибо в качестве лестницы.
Мы вынуждены признать, что этим грузом был какой-то человек.
Когда Тибо согнул колени, тот спустился и сказал:
— Прекрасно, Весельчак! Очень хорошо! Вот и все.
С последним словом он спрыгнул на землю; одновременно с этим окно наверху захлопнулось.
Тибо понял две вещи.
Во-первых, его приняли за кого-то другого, по прозвищу Весельчак; этот кто-то, по всей вероятности, спал где-то в ближайших кустах.
Во-вторых, он только что послужил лестницей для любовника.
Тибо почувствовал во всем этом какое-то неясное оскорбление.
Вследствие этого он машинально ухватился за болтающийся кусок материи, принятый им за плащ любовника, и держался за него с упорством пьяного человека.
— Ты что делаешь, негодяй? — послышался голос, показавшийся башмачнику знакомым. — Можно подумать, ты боишься отстать от меня.
— Разумеется, я этого боюсь, — ответил Тибо, — поскольку хочу узнать, что за наглец использовал мои плечи вместо лестницы.
— Ну и ну! — сказал неизвестный. — Так это не ты, Весельчак?
— Нет, не я, — подтвердил Тибо.
— Ну хорошо; ты это или кто-то другой, спасибо тебе.
— Как спасибо? Очень я в нем нуждаюсь! Вы что, думаете этим отделаться?
— Конечно, я так считаю.
— Значит, вы просчитались.
— Ну, отпусти меня, негодяй! Ты пьян!
— Пьян? Ну нет; мы выпили всего семь бутылок на двоих, к тому же четыре из них выпил бальи.
— Я тебе сказал, пьяница, отпусти меня!
— Пьяница! Вы меня назвали пьяницей за то, что я выпил три бутылки вина!
— Я тебя не за то назвал пьяницей, что ты выпил три бутылки вина, а за то, что ты совсем одурел от трех несчастных бутылок!
И незнакомец, жестом выразив соболезнование, попытался вырвать из рук Тибо свой плащ.
— Отпустишь ты мой плащ или нет, дурак? — снова заговорил незнакомец.
Тибо при любых обстоятельствах оставался очень чувствительным к обидам.
Но в теперешнем его состоянии обидчивость переросла в раздражительность.
— Черт возьми! — закричал он. — Запомните, красавчик мой, дурак здесь только один — тот, кто, воспользовавшись услугами человека, оскорбляет его вместо того, чтобы поблагодарить, и я не знаю, что удерживает меня от того, чтобы дать вам кулаком по физиономии!
Едва Тибо произнес эту угрозу, как с той же стремительностью, с какой стреляет пушка, когда огонь по фитилю добирается до пороха, удар кулака, обещанный им незнакомцу, обрушился на его собственную скулу.
— Получай, невежа! — произнес голос, в сочетании с только что полученным ударом вызвавший у Тибо некие воспоминания. — Получи; я честный ростовщик и даю сдачи, даже не взвесив твою монету.
Тибо в ответ толкнул его кулаком в грудь.
Удар был точным, и в глубине души Тибо остался очень доволен собой.
Но незнакомец даже не шелохнулся — как если бы ребенок щелкнул по стволу дуба.
Он ответил новым ударом, и этот удар настолько превосходил мощью первый, что Тибо понял: если сила незнакомца будет возрастать в той же пропорции, третьим ударом он неминуемо убьет его.
Но сама сила этого удара обернулась против незнакомца.
Тибо упал на одно колено; коснувшись земли рукой, он ушиб пальцы о камень.
В бешенстве вскочив с камнем в руке, он запустил им в голову врага.
Колосс вздохнул так шумно, как будто взревел бык.
Повернувшись вокруг своей оси, он упал на землю, теперь уже словно подрубленный дуб, и потерял сознание.
Тибо, не зная, убит или только ранен его противник, бросился бежать без оглядки.
XII
ДВА ВОЛКА В ОВЧАРНЕ
Дом бальи стоял недалеко от леса.
Тибо мигом оказался по другую сторону маленького замка Фоссе, на просеке Кирпичного завода.
Едва он пробежал по лесу сотню шагов, как его окружила привычная свита.
Волки ласкались к нему, жмурясь и виляя хвостом, чтобы показать свою радость.
Впрочем, если при первой встрече со своими странными телохранителями Тибо сильно забеспокоился, теперь он боялся их не больше, чем пуделей.
Сказав им несколько ласковых слов, Тибо потрепал между ушами того из них, кто оказался поближе, и продолжил путь, размышляя о своем двойном триумфе.
За бутылкой он оказался сильнее хозяина дома.
В кулачном бою он оказался сильнее своего соперника.
Развеселившись, он на ходу говорил сам себе:
«Надо признать, друг мой Тибо, ты удачливый плут! Госпожа Сюзанна — это именно то, что тебе надо. Жена бальи! Черт возьми, вот это победа! А если место освободится — вот и жена! Но в любом случае, если она, жена или любовница, будет идти опираясь на мою руку — клянусь дьяволом, все примут меня за дворянина! Подумать только, это осуществится, если я сам не наделаю глупостей и все не испорчу! В конце концов, не такой я дурак, чтобы не понять, отчего она ушла: кто не боится, тот не убегает. Она боялась в первый же раз выдать себя. Но как настойчиво хотела она уйти к себе! Да, я вижу, что все улаживается, надо только немного подтолкнуть; в один прекрасный день она избавится от своего толстого старичка — и дело сделано. Все же я не могу и не хочу пожелать смерти бедному метру Маглуару. Когда его не станет, я готов занять его место; но убить человека, который поил меня таким хорошим вином! Убить его, когда это вино еще у меня в животе, — да после такого поступка сам кум волк покраснел бы за меня!
Впрочем, — продолжал он, улыбаясь самой плутовской улыбкой, — не лучше ли мне заранее приобрести права на госпожу Сюзанну, пока метр Маглуар естественным путем перейдет в лучший мир, что не может не произойти, если вспомнить, сколько ест и пьет этот чудак».
Затем ему на память пришли добродетели супруги бальи, о которых он столько услышал:
