Вслед за “мейнстримными” масс-медиа, авторы энциклопедии уклоняются от анализа сил, позиций, противоречий в современном радикальном движении, ограничиваясь общими словами про “различия”. Разница лишь в том, что буржуазные публицисты издеваются над различиями в среде протестующих (то ли дело раньше, когда враги капитала ходили монолитными колоннами с портретами вождей), а поклонники “радикальной альтернативы” боготворят “различия”, не вникая ни в суть вопросов, ни в аргументы спорящих.
Проблема энциклопедии в конечном счете не в произвольном подборе тем или неточности отдельных фактов (как раз фактический материал в книге богатый и достоверный). Проблема в отсутствии теории, концептуального анализа - не случайно статья “Альтернатива”, которая должна дать общее определение совокупности культурных и политических феноменов, объединенных своей “альтернативностью”, - одна из самых коротких и невнятных.
На первый взгляд, все более или менее ясно: речь идет об альтернативе “мейнстриму”, иными словами, буржуазной культуре и бюрократическим нормам. Однако все-таки, в чем состоит альтернатива? Объединена ли она какими-то общими ценностями, неприятием ценностей официальной культуры или только тем, что все эти явления официальной культурой на данный момент по каким-то причинам отторгаются? Отсюда и размытость, подвижность границ между “мейнстримом” и “альтернативой”. Идеологи контркультуры постоянно сетуют, что “мейнстрим” поглощает, переваривает их идеи и начинания. Хотя, с другой стороны, время от времени он и “изрыгает” из себя течения, которые, будучи в прошлом вполне официальными, могут при известных условиях обрести ореол оппозиционности и альтернативности (чего стоит хотя бы нынешнее увлечение советскими плакатами 1930- 1950-х годов). То, что является “мейнстримом” в одном обществе, становится модной формой противостояния официозу в другом (сопоставим хотя бы китайский и французский маоизм 1970-х годов).
Исторически смысл альтернативы тоже меняется. В начале ХХ века братья Бурлюки пытались сбросить Пушкина с корабля современности. Радикальная культура противостояла традиции высокого искусства. Однако та же классическая традиция к началу XXI века сама по себе становится все более маргинальной. Не отрицая ее значения в принципе, “мейнстрим” с помощью “гламурных” журналов и массового производства коммерческой продукции систематически профанирует и подрывает классическую культуру. Можно сказать, что Пушкина все же опустили за борт, хотя и со всеми соответствующими почестями. В итоге поклонники поэзии Золотого века становятся не менее экзотической (а численно, возможно, меньшей) группой, нежели толкинисты, растаманы и байкеры.
Общий пафос противостояния “мейнстриму” закрывает ключевой вопрос: что перед нами - альтернатива буржуазной культуре или альтернатива в рамках буржуазной культуры? На самом деле имеет место и то и другое. Более того, зачастую вопрос остается непроясненным и незаданным для самих участников процесса, а потому и их собственные стремления, стратегии поведения и методы действия оказываются противоречивыми, двусмысленными, непоследовательными и, в конечном счете, саморазрушающими.
Столкнувшись в начале ХХ века с первым взрывом “альтернативной культуры”, ортодоксальный марксизм характеризовал эти явления как различные формы “мелкобуржуазного бунта”. Понятное дело, слово “мелкобуржуазный” в лексиконе тогдашних социал-демократов было откровенно ругательным. Однако при более внимательном взгляде на проблему обнаруживаешь, что, независимо от эмоциональной окраски, формулировки “ортодоксальных марксистов” были совершенно логичны.
Особенностью мелкобуржуазного сознания является как раз противоречивость, неспособность доводить собственную мысль до логических выводов (что порой компенсируется утрированным радикализмом политических лозунгов). Эта противоречивость порождена самим социальным положением мелкого буржуа - в одном лице “труженика и собственника”, по Ленину, “маленького человека” русской литературы или просто социального Микки-Мауса, по Фромму. Кризис Welfare State (государства “всеобщего” благоденствия) породил на Западе и новый тип - образованного и материально почти благополучного люмпена, которого система не может успешно интегрировать (не хватает рабочих мест, нет перспектив роста), но не решается и окончательно “опустить”, предоставив собственной участи. Такое же противоречивое, мифологизированное и “мятущееся” сознание формируется у потерявшего опору советского интеллигента, превращенного неолиберальной реформой в образованного маргинала.
Взбунтовавшиеся дети Акакия Акакиевича требуют выдавать всем письмоводителям доброкачественные шинели. Им не нужны шинели для себя - им важен принцип! Это может быть бунт на коленях, а может быть самопожертвование героя-террориста. Образ нового мира остается размытым, ясно только, что в нем не должно быть места тем безобразиям буржуазно-бюрократического порядка, которые, собственно, и спровоцировали бунт.
Именно поэтому стиль оказывается важнее содержания, а ценностные различия между правыми и левыми критиками системы представляются не столь важными (знаменитый тезис о колебании мелкого буржуа от крайней реакционности к столь же отчаянной революционности был неоднократно доказан историей). Энциклопедия “Альтернативная культура”, кстати, вполне подтверждает этот вывод. Хотя сами авторы, безусловно, испытывают симпатию к левым и неприязнь к всевозможным ультраправым, фашизоидным, националистическим и расистским идеологиям, они не видят основания, с помощью которого они могли бы исключить все эти глубоко им отвратительные тенденции из общего поля “альтернативы”. Ведь на уровне стиля, форм поведения и даже социальной базы общие черты имеются. А духовный кризис постсоветского общества породил и вовсе “синтетические” явления вроде зюгановщины или национал-большевизма (по сути, такое же эклектическое сочетание черносотенного национализма, либерализма и сталинизма, только в радикально-молодежном исполнении). При этом и национал-большевизм, и зюгановщина действительно альтернативны, но не в том смысле, что они представляют собой вызов сложившейся системе, а лишь в том, что они предлагают две версии “оппозиционной политики”, которые может использовать в тактических целях недовольная властью часть элиты.
Безобразия буржуазного мира отнюдь не обязательно относятся к сущности системы - они могут быть всего лишь ее побочными и случайными проявлениями. Допустим, запрет на курение марихуаны может уйти в прошлое так же, как “сухой закон” и сексуальный “строгий режим” в пуританской Америке, но общество, порождающее подобные запреты, останется стоять на прежнем экономическом и социальном фундаменте.
Мелкобуржуазный радикал - несомненно, ярый враг системы, но удары свои он направляет, как правило, не против ее основных столпов. Фундаментальные основы системы, режим частной собственности и корпоративного предпринимательства он почти никогда не атакует - либо оттого, что второстепенные проблемы (вроде запрета на курение марихуаны) занимают его гораздо больше, либо потому, что, прекрасно отдавая себе отчет в том, на чем основана ненавистная ему система, он не видит в себе (и в окружающем мире) силы, способной его изменить.
Крайним выражением подобного образа мысли уже в наше время становится постмодернизм, заявивший, что все противоречия системы равноценны, что вопрос о равенстве числа женских и мужских туалетов в здании британского парламента имеет, в сущности, такое же важное значение, как и эксплуатация рабочих или долги стран третьего мира.
Разумеется, постмодернизм, будучи откровенной и наглой формой примирения с действительностью, был быстро исключен из мира “альтернативной культуры”. Однако он, вне всякого сомнения, был ее логическим результатом, продуктом бунта 1960-х годов (и итогом его вырождения). Он лишь выявил в предельно гротескной форме общую проблему.
Альтернативная культура и соответствующие ей политические движения ведут постоянно только тактические битвы, не имея шансов на успех (поскольку эффективность тактической борьбы зависит от того, насколько она работает на решение общих стратегических задач, которые по определению не ставятся).
Возникают “тактические медиа” - без стратегической задачи. Отказ от борьбы за власть оборачивается готовностью оставаться в гетто и, главное, бессилием помочь большинству, для которого в этих гетто места физически нет. А индивидуальные представители гетто с удовольствием покидают его пределы, чтобы переселиться на страницы “гламурных” журналов, а то и в министерские кабинеты, подобно деятелям немецкой “зеленой” партии. Мир изменить все равно нельзя. Значит, можно изменить лишь жизнь для себя. Способы бывают разные. Можно уйти в сквот, а можно самому стать начальником. Между первым и вторым решением разница не так велика, как кажется.
